Последние слова умирающих.
Наткнулся в Интернете на «коллекцию» последних слов умирающих. Их собрал неизвестный работник реанимации. Вспомнил свои случаи. Наши нейрохирургические больные — молчаливы. Но за многие годы собралась и у меня такая «коллекция» . Вот некоторые их этих последних слов.
1. Прибежала медсестра Тома в ординаторскую и закричала. - П.К. Там Дельбаковский на операцию не хочет ехать! Дельбаковский этот — сорокалетний инженер с опухолью в правой лобной доле головного мозга размером с крупный мандарин. Милейший человек, несколько неадекватный, но добродушный и мягкий. Что это с ним? Вчера так хорошо поговорили, всё обсудили. Да и сегодня утром, на обходе, он был спокоен и весел. Пошёл я в палату. На растерзанной койке лежал голый Денльбаковский. Он тяжело дышал и свирепо вращал своими огромными еврейскими глазами. На меня — не реагирует. На мои слова — ноль внимания. Потрогал его за плеч - мышцы напряженны. На лице и на груди — капельки пота. Я тихи спросил у медсестры: - Премедикацию уже сделали? - Да, всё что анестезиолог назначил- ввели. - Давно? - Пять минут назад. - Пусть полежит ещё минут десять. Посмотри за ним. Пошёл в операционную. Там на меня тут же набросился анестезиолог Казанский: - П.К! Что за дела!? Сколько можно ждать больного ? Объяснил ситуацию. Казанский завёлся: - С вашими- всегда так! Уйду на хрен в кардиореанимацию дежурантом! Кликнул Казанский свою верную анестезистку Светочку и пошли мы всей компанией в палату к Дельбаковскому. Картина всё та же. Потный Дельбаковский мнёт простынь под собой, тяжело дышит, смотрит безумно и — ни гу-гу: молчит, как партизан. Казанский скомандовал Светочке: - Давай! Набери десять окибутирата и в другом шприце — 4,0 реланиума. Но Дельбаковский был против и стал активно сопротивляться попыткам Светочки ввести ему внутривенно эти препараты. Все попытки зафиксировать его руку для в/в инъекции были безуспешными. Что делать? Медсестра Тома говорит: - Там в холле его жена сидит. Может быть позвать её? Пусть уговорит его как-то на укол. Пришла жена Дельбаковского. Стройная такая женщина в чёрном платье. Подумал: «Что ж это она уже в трауре, дура эдакая?!». Женщина присела на край постели больного и тихо с ним заговорила. При первых же словах её Дельбаковский сник, безумные глаза его потухли. Жена его подняла на нас свои заплаканные глаза, сказала: «Колите» и вышла из палаты. Светочка накинула жгут на плечо Дельбаковского, обработала локтевой сгиб спиртом, пунктировала вену и стала присоединять шприц к канюле иглы. Глаза Дельбаковского вдруг прояснились, он нашёл взглядом меня и сказал громко, с надрывом: - Эх вы, П.К! Эх вы! Это были его последние слова. До операции он так ничего больше и на сказал, а после операции - впал в кому и после трёх дней пребывания в реанимации умер.
Старушка в реанимации после автоаварии. По нашим «мозговым» делам- вполне компенсирована: в сознании, парезов нет, патологических стопных — нет. А вот живот мне что-то не нравится. -Надежда Кузьминична!- говорю.- Давайте я ваш живот посмотрю. В ясных голубеньких глазках старушки- ужас. Громко шепчет: - У вас руки холодные! И пока я мну её живот — умирает.
Хорошего моего приятеля прооперировали по поводу запущенного рака желудка. Потом- осложнения. Все усилия врачей - безрезультатны. Стало понятно- умирает. Пришёл я его навестить в реанимацию Лицо — серое. Губы — сухие, фиолетовые. Глаза — лихорадочно блестят. Первое, что сказал, увидев меня: - Зелёные листочки на деревьях уже проклюнулись? И не дожидаясь ответа, заторопился: - Примета такая. Первый листок проклюнулся — значит форель в ручьи пошла. Отпустишь меня на пару дней на рыбалку? Я ему — не начальник и не лечащий врач, но говорю: - Конечно! Если только меня с собой возьмёшь. Больной счастливо улыбается и , как мне кажется — засыпает. Но не успел я отойти от его постели, как следящая аппаратура выдаёт «ахтунг!»: на её экране пишется прямая линия с редкими фибрилляциями и в строке давления — нули. Приходит реаниматолог, смотрит на экран, потом — не меня и извиняющимся жестом разводит руками. Реанимационные мероприятия не проводятся.
Из неврологии перевели к нам в нейрохирургию больного с полушарным геморрагическим инсультом. Мы удалили образовавшуюся внутримозговую гематому. Больной неожиданно быстро пошёл на поправку: пришёл в сознание, активизировался и мы стали подумывать о его дальнейшем обследовании с целью найти источник кровотечения ( обычно это — артериальные аневризмы). Но не тут то было! Произошло ещё более массивное кровоизлияние в мозг. Все наши медицинские коврижки к успеху не привели. Стало ясно, что больной умирает. Нам всем было его неимоверно жалко. Дело в том, что он работал у нас в больнице травматологом. Как то так получается,что травматологи обычно- ребята грубоватые и крикливые. А этот — прямая им противоположность: всегда спокойный, корректный. Ни то, что мата- резкого слова никто и никогда от него не слыхал. Но даже самые агрессивные , пьяные травматики, как по волшебству затихали, стоило ему тихо сказать: « Извините, но зачем вы так шумите? Тут , ведь и другие больные есть, кроме вас. Стыдно мне за вас, честное слово». Как всегда утром осмотрел я его. Вялый, глаза — ввалившиеся, кожа — сухая, дряблая. Пульс частит, отдышка. Давление низкое. Быстро позвонили в реанимацию и стали готовить больного в путь — на ИВЛ и прочие радости интенсивной терапии. Присел рядом с ним. Молчит. Стал я объяснять, что сейчас переведём его реанимацию, что всё идёт по плану, что так и должно быть- горбами и что 31 декабря он будет встречать новый год дома. Больной молча слушал меня минуты три. А потом разлепил сухие губы и сказал громко и хрипло: -Шёл бы ту на хуй, сукин сын. Затем он закрыл глаза и умер. Реанимация была безуспешной.