Андрей Дмитриев. КОЗА ПРЕВРАЩАЕТСЯ В БАБОЧКУ

Полуживые люди открыли в себе человека – ощутили ток крови, нащупали черты лица, обрели способность двигаться, поняли важность слов, применили органы зрения, стали различать вкус пищи, научились дышать полной грудью, и только один усомнился в реальности происходящего – нет, не Станиславский, а главный врач больницы, знакомый с историями болезней каждого, где ни разу не упоминался диагноз «самосознание».

«От этого – останется точка, от того – запятая, от третьего – дефис. А что останется от тебя?», – подумал ночью, лёжа на топчане, сторож в совхозе «Новая Жизнь». После – встал, налил вместо чая сурового первача, выдохнул в пустоту, горлом пустил плеск граммов. Небо, в которое петухи закричат ближе к рассвету, остекленело потухшим экраном, где только что вынесли сор из избы и снова внесли. На морщинистой коже луч фонаря споткнулся и скатился вглубь тёмной каморки. Трактор застыл в грязи перед самым окном – готовый стать грузной музой, если б первач подвигнул на поиск рифм – трах-тарарах – и дальше в таком же духе. Крепкою пробкой молча бутыль прикрыв, сторож вспомнил о море и нащупал жабры за ухом.

Коза – превращается в бабочку – щипала, бодала, скакала – теперь совершенно иначе проецируется на клевер – малым всполохом цвета. Бабочка – превращается в дерево – порхала, плясала, парила – теперь у неё есть все шансы остаться здесь на зиму – даже если Аттила разрушит и этот – растительный Рим с жуком-древоточцем внутри…

Дерево – превращается в лошадь – стояло, шептало, держало посох – теперь аллюром из прошлого несётся в грядущее, хоть грядущее – осень. Лошадь – превращается в лёгкую лодку – металась, паслась, сбрасывала седоков – теперь хочет покинуть берег – недоступный ни эхолоту, ни компасу, ни данным штурмана c парохода «Седов», разорвавшего объятия льдов, но влипшего в солидол.

А могла бы остаться козой – нести на рогах небо с майской грозой, да всё вытекает в какие-то новые смыслы по ходу движения эквилибриста по тонкому тросу ассоциаций – и вот бабочка крылья расправила, сидя на пальце садовника, поливающего ирисы…

Жуки – выходят наружу из пор в почти арктическом снеге, хоть энтомологи пытаются тут же их удержать, уверяя, что рано, что вина человека в нарушении ритмов зимы, в сбоях природы. Особенно переживает старший научный сотрудник – Валерий Васильевич – он в этом видит водовороты грядущего катаклизма. Валерий Васильевич взял ссуду в банке на разработку средства спасения, да не успел – случилась беда – жуки покидают убежища – будто в весеннюю благодать, но хитиновым латам не сберечь никогда сгустки маленькой жизни, хоть энтомологи в поддержку кричат «держитесь!» им.

Исчезнут жуки, дальше – цепная реакция – прилетят с юга птицы, чтобы погибнуть в мороз, гении – сосчитанные по пальцам – умрут раньше времени, недотянув нас до звёзд, Артём Рукомойников выйдет из дома в шортах и в майке – простудится, сляжет и уже не подарит роз Анастасии Светловой, и у них не родится ни новый Берроуз, ни новый Чингиз Айтматов.

Жуки, нужно остановиться, пока не случилось страшное, всем нам – покуда зима, поэтому – hasta la vista – до встречи солнечным днём – средь ромашек и пряной листвы. Возвращайтесь назад – в глубины и норы, продлите анабиоз, чтобы Артём посмотрел Анастасии в глаза, как Айтматов или Берроуз, чтобы Валерий Васильевич – наконец – защитил диссертацию и айда по горячему туру туда, куда чартерный рейс в ром высыпает кубики льда…

Рыба – живущая в створе реки – в самой гуще воды, пеленающей материки – знает байки рыбацкие, может часами травить эти россказни о себе, что басом хмельным на перине прибрежной травы декламировать любит Петрович после третьего тоста и Кузьмич, когда невзначай подловишь его на слове о способности рыбьего мозга распознавать приманку даже в мутном потоке. Рыба то, что не изложено на бумаге, хранит будто тонко нарезанный в томик роман под редакцией ила и пены – так, что, вряд ли, утонет он в книжном омуте библиофила.

Рыба – как возглас, рыба – как зябкий всполох в толще волглой, из которой отлить бы колокол – такой, чтоб со дна поднимал и лелеял каждую толику грунта и нёс сквозь волны зов избавления от сухости абсолюта, ставшей религией масс. Впрочем, Петрович, вернувшись с рыбалки, считает ведро лишь мерилом успеха, устав, как собака, а Кузьмич, придя ближе к ночи домой, находит успешным лов, если больше не хочет ни поклёвок, ни слов, ни пиров у костра, а только мягкие тапки и за часок до сна – сериала, борща и на финальном этапе жарких объятий жены. Но рыбалка – считает он – для души.

Камыш – шелестит, чайка – в небе горланит. Утром – часам к шести – рыба идёт на закланье, и огромные руки её извлекают на свет, в котором схожи слова «обед» и «обет», если вар в котелке представить разбуженной лавой.

Пахнет припоем и канифолью – как в детстве – в радиокружке. Дымят проводки, скрученные уже в узел морской. Разрывы и замыкания – куском изоленты перемотано изнутри всё, что стремилось в отрыв.

Пахнет горелой проводкой – вот как происходит старение под напряжением – банальный износ. Паяльник уткнул свой нос в прелый пучок медных нитей, которых учёт – гиблое дело. Смотришь по схеме на эти тернии, но видишь лишь иероглиф в значении «пустота». А когда-то казалось, что схема проста.

Играют с рубильником – вылетают предохранители, с криком падают лампы вниз – такой экстремизм. Погиб электрик – соединивший зубами две половины нерва, нами порванного в истерике – дали тысячу вольт – и вот убило Валерика…

Перепаять – опять и опять. Предмет никогда мы не знали на «пять», чтобы всерьёз говорить, что теперь ничего не сгорит. Зачистил контакты и поехал в театр к третьему акту, но театр и в конце начинается с вешалки – так-то.

Маленьким зёрнышком – через край стола – в половецкий полон половиц – в щели подножные. Зла история атомов жизни в анналах лиц и параграфах ситуаций. Чьи-то подошвы – швыркают тут и там. Просто каким-то зёрнышком не остаться – вне поля. Вокруг – затянется темнота душным узлом, обовьёт каждой шеи росток. Под потолком – вспыхнет тусклый глаз электричества, но внизу не поддастся ему вещество вязкой тьмы, где всегда есть зерно – ржи или риса…

Об авторе: АНДРЕЙ ДМИТРИЕВ

Родился в г. Бор Нижегородской области. Окончил юридический факультет Нижегородского коммерческого института. Редактор отдела экономики газеты «Земля нижегородская». Публиковался в журналах «Нева», «Дружба народов», «Слово/Word», «Гвидеон» и других изданиях. Автор сборников стихов «Рай для бездомных собак», «Орнитология воды» и «Африкаснег». Лауреат премии имени Бориса Пильняка. Член Союза журналистов РФ. Живёт в Нижнем Новгороде.