Лекции по политологии. 3. Государство

Продолжаем публиковать лекции по политологии, прочитанные на факультете политологии МГУ. В предыдущих лекциях мы уже рассмотрели, что изучает политология и как эта наука рассматривает проблему власти и типы власти . Надеемся, что для изучения темы политология лекции, опубликованные здесь, будут небесполезны.

Напомним, наш курс называется «Государственная политика и управление». Тема третьей лекции — понятие государства: возникновение государства, его признаки и такие «атрибуты», как бюрократия и чиновничий аппарат, подходы к рассмотрению государства и политическая культура.

Государство и власть — ядро, вокруг которого объединяются все составляющие сферы политического. Понятие государства как политически организованного общества возникло в период Возрождения, на заре Нового времени. Оно произошло от латинского слова status. Мы и говорим о современном государстве, сложившемся в Новое время в Западной Европе, политические институты которого затем были освоены и адаптированы в ходе модернизации и в незападных странах. Те культуры и цивилизации, которые не успели провести модернизацию и защититься от энергичной экспансии Запада, были им стерты с лица земли.

Понятие государства — многомерное, ему нельзя дать замкнутого определения, его можно дополнять и дополнять содержательными примерами соответственно тем граням общественного бытия, на которые воздействует государство. Поэтому и наш курс «Государственная политика и управление» можно дополнять и дополнять новыми темами. Этот курс — лишь канва, чтобы слушатели потом самостоятельно осваивали эту большую и очень динамичную систему.

Человек видит государство как сгусток общественных отношений и силу, которая эти отношения регулирует. Государство организует эти отношения на территории, на которую простирается его суверенная власть. Само понятие политической власти в Новое время отождествляется с отправлением власти на определенной территории.

Территория государства — стратегический ресурс, который, как считают многие, по значимости превосходит все остальные ресурсы. Т.Парсонс сформулировал «фундаментальный императив относительного единства управленческих институтов», в частности, подчеркнул: «Осуществление нормативного порядка среди коллективно организованного населения влечет за собой контроль над территорией». Говоря о государстве, имеют в виду границы, отделяющие его территорию от других государств.

В древности считалось, что «монарх выступает в качестве верховного легитиматора как социального, так и физического пространства». Согласно легенде, император Цинь Шихуанди, объединивший китайские царства, первым делом объехал границу нового государства. Со времени Вестфальского мира 1648 года территориальные границы государств считались священными и неприкосновенными. Сейчас, после краха советского блока, западные державы шаг за шагом размывают принцип суверенитета.

Политическая организация современного мира базируется прежде всего на разделении стран по территориальному принципу.

Государства представляют собой конкретные политические образования — в отличие от цивилизации или мирового сообщества, которые не имеют собственных границ, пределов юрисдикции, официальных институтов и руководителей, полномочных принимать решения и реализовать их и т.д.

Всеми этими атрибутами располагает национальное государство, которое обладает узаконенными полномочиями и средствами мобилизовать своих граждан, собирать с них налоги, наказывать врагов и награждать друзей, объявлять и вести войны и многое другое, что не под силу цивилизации или тому или иному культурному кругу.

Государство объединяет людей на своей территории гражданством поверх групповых партикулярных связей (классовых, этнических и др.). Все граждане в чистой модели «государства модерна» равны в их правовой связи человека с государством.

Конечно, в реальности чистых моделей нет, в самых «продвинутых» государствах модерна (например, США) и сегодня есть много пережитков традиционализма, а также происходят откаты в архаику — и в расовых, и в социальных и культурных отношениях. Ситуация усложняется из-за наступления постмодерна, который разрушает политические институты, сконструированные Просвещением.

В постсоветской России, где предполагается осуществить новый виток модернизации, политология должна, исходя из чистых моделей модерна и традиционализма, учитывать интервенцию постмодерна. Методология российской политологии не может опираться на диалектику (она, впрочем, на нее и не опиралась) — ей приходится искать путь к синтезу противоречия более чем двух начал.

Государство принимает законы и другие нормативные акты. Они имеют обязательный характер, и государство обеспечивает их выполнение всеми находящимися в его распоряжении методами, включая насилие.

Государству принадлежит монополия на законодательство и принуждение к исполнению законов.

Для реализации своих целей и решения возникающих задач государство создает свой аппарат — коллективы людей, профессионально занятых выявлением общественных потребностей, ценностей и интересов, проведением государственно-правовых установлений (норм) в жизнь. Для выполнения своих функций аппарат обеспечивается соответствующими средствами. Возникновение структурированного аппарата с разделением функций происходило с появлением первых зачатков государства с укрупнением человеческих общностей. Стоит отдельно сказать про само возникновение государства.

Уже превращение родов и родственных кланов в более жестко связанную этническую общность — племя (сначала без правителей, а затем с вождем) — требовало управления с более сложной структурой. Возникли протогосударства, которые могли противостоять даже могущественным государствам, включая древний Рим. Это было возможным благодаря формированию религиозного сознания и коллективных представлений о мире, социальных и культурных норм, на базе чего возникала солидарность людей и групп. Чтобы племя развивалось, создавая основу для возникновения народа, требовалась уже государственная власть с ее жрецами, религиозными культами, границами и войском. Историк древнего Востока Л.С.Васильев предлагает общую модель этого процесса:

«Социологи и антропологи подвергли обстоятельному анализу феномен механической солидарности разраставшихся на основе сегментации семейно-клановых групп многочисленных родственных кланов в зоне обитания данной этнической общности. Базирующаяся на общности происхождения, культуры, языка, спаянная ритуальными нормами (обряды инициации, мужские дома, празднества) и легендарно-мифологической традицией, такого рода общность, обычно всегда именовавшаяся племенем, подчас исчисляется сотнями тысяч. Именно в ее недрах фиксируется солидарность, которая реализуется автоматически.

Укрупненная система мелких первичных протогосударств — это сложное или составное протогосударство, имеющее иерархическую внутреннюю структуру и знакомое с определенным количеством оторванных от сельскохозяйственного производства групп администраторов, воинов, жрецов и обслуживающего верхи персонала (слуги, рабы, ремесленники). Администраторы — это общинная выборная верхушка; воины — это группа профессионалов-дружинников, всегда готовая повести за собой всех остальных, способных носить оружие. Слуги и рабы принадлежат к числу неравноправных чужаков, чаще всего захваченных в ходе войн. Из их же числа, а также из числа собственных мастеров, если они имелись в коллективе, формируются профессионалы-ремесленники, прежде всего металлурги-кузнецы, продукт труда которых становится особенно важным с момента, когда неолитические коллективы вступают в век бронзы. Но едва ли не наиболее важной прослойкой в формирующемся протогосударстве всегда были жрецы. Во всяком случае глава протогосударства часто одновременно был высшим жрецом-первосвященником».

Обладание государственностью становилось важным политическим ресурсом общности. Это было доводом в пользу того, что этнос, создавший государство, является более древним, что он раньше других этносов занял и освоил данную территорию, что это его «родная земля», что именно он и является коренным народом на этой земле и имеет на нее особые права.

Спор об исторической государственности нередко становится предметом острых разногласий даже в наше время. Одним из проявлений обострения межэтнических отношений на Северном Кавказе в 1990-е годы стали эмоциональные споры местных интеллектуалов о том, чьи предки раньше поселились на Северном Кавказе, создали там высокую культуру и развили раннюю государственность.

Служащие и чиновники госаппарата, обеспечивающие его функционирование, играли важную роль уже в древних государствах — Египте, Римской империи, особенно в Китае с изощренной бюрократической системой.

Согласно каноническим представлениям, в государствах древности не было государственной администрации в строгом смысле слова, поскольку чиновники получали вознаграждение натурой и зависели от местных источников благ.

М.Вебер связывал возникновение государства современности с формированием бюрократического аппарата и класса чиновников, оплачиваемых из государственной казны, работающих полный рабочий день и имеющих строго определенную перспективу продвижения по службе.

Современный аппарат государственно-административного управления действует по рационально разработанным формальным нормам и правилам и имеет постоянный характер. В отличие от политиков в высших органах государственной власти, бюрократы — профессионалы. Они продолжают выполнять свои функции независимо от правительственных кризисов или досрочных выборов.

Костяк системы государственного административного управления представляет собой стабильный контингент лиц. Поэтому чиновничество в современном государстве стало влиятельной силой, обладающей большим объемом конкретной информации и в значительной мере независимой от правительства и выборных органов власти.

Надо коротко отметить, что явление «профессиональной и рациональной бюрократии» возникло гораздо раньше, чем считал Вебер. Еще до новой эры Китай обладал госаппаратом такого типа.

Об этом пишет американский историк Х.Г.Крил:

«Несомненная правда то, что “современная бюрократия” — явление в некоторых отношениях уникальное, но система управления в Китае уже в давние времена весьма напоминала нашу нынешнюю, что очень нечасто принимается во внимание. В I в. до н.э. в Китае, уже тогда одном из крупнейших государств, когда-либо известных миру, управление осуществлялось централизованной и профессиональной бюрократией, в которой были представлены все слои общества… Уже в I в. до н.э. чиновников в Китае отбирали на должности и повышали по службе, как правило, на основе таких объективных критериев, как государственные экзамены и заслуги. На Западе первый письменный экзамен для претендентов на государственные должности официально состоялся в Берлине в 1693 г., а практика систематической ежегодной аттестации чиновников утвердилась лишь после Первой мировой войны».

Государство обладает суверенной властью, это основополагающий критерий, необходимый атрибут современного государства, в лекциях по политологии это необходимо подчеркнуть.

Государству всецело и исключительно принадлежит верховная власть над всеми другими формами и проявлениями власти на всей территории данного государства. Суверенитет — условие единения, самоопределения и эффективности властной системы.

В древности и в Средние века, когда религия была господствующей формой общественного сознания, источником верховной власти в государстве считалась божественная воля. Однако уже в античности высказывались идеи, что власть коренится в воле народа, что семья как структурная единица общества первична по отношению к государству. Эти представления были развиты в Новое время. Государственная власть стала рассматриваться как результат добровольного договора, заключенного людьми «ради права и общей пользы».

В основании этого представления о государстве лежит понятие «естественный человек». Гоббс писал, что природное, врожденное свойство «естественного» человека — подавлять и экспроприировать другого человека: «Природа дала каждому право на все. Это значит, что в чисто естественном состоянии, или до того, как люди связали друг друга какими-либо договорами, каждому было позволено делать все, что ему угодно и против кого угодно, а также владеть и пользоваться всем, что он хотел и мог обрести».

Трактат Гоббса — ключевой текст политологии, и следует сделать уточнение. Поскольку наблюдать естественное общество в Европе было уже нельзя, Гоббс взял за стандарт человека «в природном состоянии» индейцев Америки. Этнографы объясняют, что это было ошибкой, но она уже никого не волнует. До появления европейцев индейцы не воевали друг с другом и скальпов не снимали. «Естественный» человек, о котором писал Гоббс, возник под воздействием «цивилизованного» человека: европейцы стравливали племена индейцев, продавая им ружье за 18 скальпов.

Но для западной политологии естественное состояние для человека — война всех против всех (bellum omnium contra omnes). В условиях цивилизации (гражданского общества) по общему договору эта война вводится в рамки закона — и учреждается мощное государство («Левиафан», или земной «смертный» Бог), способное всех заставить выполнять нормы закона.

Эта модель оказала большое влияние на западную политическую философию, усилив в ней идеологическую компоненту.

О роли биологизаторского мифа Гоббса американский антрополог М.Салинс писал так:

«Гоббсово видение человека в естественном состоянии является исходным мифом западного капитализма. В сравнении с исходными мифами всех иных обществ миф Гоббса обладает совершенно необычной структурой, которая воздействует на наше представление о нас самих. Насколько я знаю, мы — единственное общество на Земле, которое считает, что возникло из дикости, ассоцииpующейся с безжалостной природой. Все остальные общества верят, что произошли от богов. Судя по социальной практике, это вполне может рассматриваться как непредвзятое признание различий, которые существуют между нами и остальным человечеством».

«Методологический индивидуализм», положенный в основу теории современного государства, доминирует в социальной и политической философии Запада и сегодня. Его перенос в 1990-е годы в когнитивную структуру обществоведения и социальной политики России был одной из причин раскола российского общества по ценностным основаниям .

Разрабатывая понятие человека-атома и его взаимоотношений с обществом, Гоббс и Локк дали представление о частной собственности. Предпосылкой возникновения нового общества и нового государства была Реформация в Европе, в XVI–XVII веках, давшая религиозное обоснование превращения общинного человека в индивида и собственника. Революцию в идее государства произвели уже Лютер и Кальвин. В традиционном государстве Европы монарх был помазанник Божий, и все подданные были, в каком-то смысле, его детьми. Государство не было классовым. Впервые Лютер обосновал возникновение государства классового, в котором представителями высшей силы оказываются богатые. Здесь уже не монарх есть представитель Бога, а класс богатых.

Равенство перед законом (право субъекта) обращается в неравенство личностей перед Богом. Читаем у Лютера: «Наш Господь Бог очень высок, поэтому он нуждается в этих палачах и слугах — богатых и высокого происхождения, поэтому он желает, чтобы они имели богатства и почестей в изобилии и всем внушали страх. Его божественной воле угодно, чтобы мы называли этих служащих ему палачей милостивыми государями».

Богатые стали носителями власти, направленной против бедных (бедные становятся «плохими»).

В цивильном обществе, где кровожадность «естественного» человека была усмирена правом, так что «война всех против всех» приняла форму конкуренции, движущей силой, соединяющей людей в общество, являлся страх.

Уже Гоббс вводит этот постулат: «Следует признать, что происхождение многочисленных и продолжительных человеческих сообществ связано. с их взаимным страхом». То есть под той положительной мотивацией, какой А.Смит считал поиск выгоды на рынке, лежит страх быть побежденным в конкуренции.

При этом страх должен быть всеобщим и должно существовать равенство в страхе.

Гоббс пишет: «Когда же частные граждане, т.е. подданные, требуют свободы, они подразумевают под этим именем не свободу, а господство».

Начиная с Гоббса, рассматривая понятие государства, его структурируют как систему политических институтов — в рамках или административно–юридического, или социологического подхода. Вот одно из определений политического института (М.Леви): «Политические институты есть формальное соглашение между группами людей, поведение которых регулируется четко определенными правилами и самим процессом принятия решения, что обеспечено полномочиями одного лица или группы лиц, опять-таки формально облеченных властью».

К.Поппер писал: «Мы должны понять, что все политические проблемы в конце концов носят институциональный характер, что поэтому в политике важны не столько личные мнения, сколько юридическое оформление политических проблем, и что прогресс на пути к равенству можно обеспечить только с помощью институционального контроля над властью».

Вебер также рассматривал понятие государства именно и только как систему институтов, причем следующих рациональным нормам. Вот его главная дефиниция: «Современное государство есть организованный по типу учреждения союз господства, который добился успеха в монополизации легитимного физического насилия как средства господства и с этой целью объединил вещественные средства предприятия в руках своих руководителей».

Другими словами, главное свое полномочие — физическое насилие — государство осуществляет через учреждения, действующие рационально (а не по произволу). Государство, чтобы быть таковым, должно охранять свою монополию на насилие и допускать распоряжение оружием («вещественными средствами») лишь высшими руководителями.

Здесь надо отметить, что

сильный акцент политологии на рациональность политических институтов государства в первой трети ХХ века столкнулся с мощным вызовом — бунтом иррационального, вызванным воздействием ценностей, сложившихся в необычную систему.

О роли в современном мире иррационального в государственной политике пишет А.С.Панарин: «Соотношение между двумя детерминантами власти — со стороны интересов и со стороны ценностей — представляет сегодня одну из важнейших проблем политологического анализа. … Процедуры согласования интересов давно изучает западная политическая теория. Процедура согласования различных культурных норм и ценностей изучена гораздо хуже. Между тем она имеет особое значение для нашей страны, включающей множество разнородных этносов, конфессий, культурных традиций».

Подобный слом произошел в СССР в конце 1980-х годов. Поведение огромных масс населения стало на время обусловлено не разумным расчетом, не «объективными интересами», а именно всплеском коллективного бессознательного и «бунтующей этничности». Той части общества, которая всплеском иррациональности не была захвачена, это поведение казалось непонятным и необъяснимым.

Кажется очевидным, что понятия государства, власти, политики наполняются содержанием в зависимости от контекста — культурного, мировоззренческого и пр. На их понимание влияют национальные традиции, политическая культура, мироощущение конкретного народа. Их нельзя представлять как неизменные сущности, верные для всех времен и народов. Можно сказать, что успехи институционального и социологического подходов постепенно привели политологию ХХ века к неосознанному эссенциализму — как раз в те же периоды, когда культурология и антропология изживали эссенциализм. Эссенциализм (от лат. essentia — сущность), установка, которая утверждает наличие в явлении или вещи неизменных и вечных сущностей.

Очевидно, что политические институты и бюрократия современного западного государства следовали не только диктату рациональных норм, в их тени скрывалась более мощная иррациональная сила ценностей. Рациональный институциональный подход в политологии методологически ограничен, раз он упускает из виду факторы такой интенсивности и не способен предвидеть столь катастрофические сдвиги.

Уже в первые десятилетия ХХ века в политологии ставили вопрос о необходимости учета социокультурных, религиозных, психологических факторов, неосознанных и подсознательных мотивов в политическом поведении людей. Начинал складываться политико-культурный подход.

Этот подход должен был дополнить формально-юридическое понимание политики, в рамках которого проводился анализ государственно-правовых институтов.

Была предложена концепция политической культуры, авторы которой предлагали разграничить институциональный и «ориентационный» уровни исследования политической системы. Комплекс ориентаций людей на эту систему и ее институты, включающий когнитивные, эмоциональные и ценностные «срезы», и получил название — политическая культура. Однако этот аспект политического не поднялся до уровня исследований институциональной структуры.

Вот пример: прогрессизм политической философии марксизма, будучи идеологической и культурной конструкцией, не позволил верно оценить глубину того кризиса Запада, из которого вызрел фашизм. Для этого политологический анализ должен был бы синтезировать исторический, культурологический и антропологический подходы.

Но и в конце ХХ века вера политологов в рациональность и устойчивость политических институтов современного государства привела к тяжелым ошибкам и политических философов Запада, и политиков посткоммунистических государств, которые следовали их консультациям. Неолиберальная волна и крах СССР вызвали глубокие изменения в культуре и идеологии и, как следствие, в политических институтах Запада. Но политология этого как будто не заметила, а учебники просто игнорировали.

Либеральный философ Дж.Грей считает это серьезной проблемой неолиберализма: «Сторонники [неолиберализма] либо не понимают роли культуры в поддержании политического порядка и обеспечения легитимности рыночных институтов, либо отвергают ее как нечто иррациональное. Они убеждены, что только система общих, обязательных для всех законов, якобы воплощающих общепринятые представления о правах, — это единственное, что требуется для стабильности рыночных институтов и либерального гражданского общества. Такая разновидность либерального легализма не учитывает или отрицает, что рыночные институты не станут стабильными, — во всяком случае в своем сочетании с демократическими институтами, — пока они будут расходиться с преобладающими понятиями о справедливости, нарушать иные важные культурные нормы или оказывать слишком разрушительное воздействие на привычные ожидания граждан.

Короче говоря, этот либерализм отрицает очевидный факт, что абсолютно свободный рынок несовместим с социальной и политической стабильностью, в то же время стабильность самих рыночных институтов в гораздо большей мере зависит от того, насколько они приемлемы в политическом и культурном отношении, чем от совокупности правовых норм, призванных определять их рамки и защищать их».

Этот неолиберальный легализм , которому зачастую и сопротивляется та или иная политическая культура, стал настолько неадекватен политическим институтам современного государства, что многие утверждения учебников политологии вошли в противоречие с элементарной логикой. Ряд политических институтов, которые западные консультанты и эксперты в постсоветских государствах предлагали взять за образец, за последние 30–40 лет настолько видоизменились, что практически оказались замененными совсем иными структурами. Однако они продолжают носить номинально прежние названия, что привело к дезинформации политиков и общества многих стран и углубило их кризис.

Этот провал в логике неолиберализма Дж.Грей считает большой опасностью для постсоветских стран: «Те, кто формирует общественное мнение и делает политику на Западе, говоря о посткоммунистических государствах в переходный период, практически единодушно предполагают, что перестройка этих государств происходит по западному образцу, и их интеграция в целостный международный порядок опирается на власть и институты Запада. В основе этой почти универсальной модели лежат анахроничные и абсолютно изжившие себя допущения. Подобного рода допущения игнорируют обусловленность этих институтов особой стратегической ситуацией времен холодной войны, а также тот факт, что по мере дезинтеграции послевоенного мироустройства они все больше утрачивают для нас привлекательность. Сегодня ситуация такова, что на Западе нет ни одной достаточно стабильной системы институтов, куда на практике могли бы интегрироваться бывшие коммунистические государства. Реальной перспективой здесь, скорее всего, является прямо противоположная тенденция, ведущая к распространению экономического и военного хаоса постсоветского мира на Запад…

Будет жаль, если посткоммунистические страны, где политические ставки и цена политических ошибок для населения несравнимо выше, чем в любом западном государстве, станут испытательным полем для идеологий, чья стержневая идея на практике уже обернулась разрушениями для западных обществ, где условия их применения были куда более благоприятными» .

Эта проблема исключительно важна для российской политологии, она требует структурного сравнения советского и постсоветского общества с западным гражданским обществом — в связи различиями их политических институтов, даже обозначаемых одними и теми же понятиями.