Ноам Хомский: «Очевидно, что человеческая природа существует»

Знаменитый лингвист и философ Ноам Хомский, страстный критик пропагандистской машины медиа и американского империализма, дал в Париже интервью журналу Philosophie. Отрывки.

Во всех областях его видение идет вразрез с нашими интеллектуальными привычками. Со времен Леви-Стросса, Фуко и Дерида мы ищем признаки свободы в пластичности человека и множественности культур. Хомский же отстаивает идею неизменности человеческой природы и врожденных ментальных структур, и именно в этом видит основу нашей свободы.

Если бы мы действительно были пластичны, дает он понять, если бы у нас не было природной твердости, у нас не было бы сил для сопротивления. И для того, чтобы сосредоточиться на главном, когда все вокруг стремится нас отвлечь и рассеять наше внимание.

Вы родились в Филадельфии в 1928 году. Ваши родители были иммигрантами, сбежавшими из России.

Мой отец родился в маленькой деревне на территории Украины. Он покинул Россию в 1913 году, чтобы избежать призыва еврейских детей в армию – что было равносильно смертному приговору. А моя мать родилась в Белоруссии и приехала в США еще ребенком. Ее семья спасалась от погромов.

В детстве вы ходили в прогрессивную школу, но при этом жили в среде еврейских иммигрантов. Как бы вы описали атмосферу той эпохи?

Родным языком моих родителей был идиш, но, как ни странно, я не слышал дома ни единого слова на идише. В то время существовал культурный конфликт между сторонниками идиша и более «модернового» иврита. Мои родители были на стороне иврита.

Мой отец его преподавал в школе, и я с самых ранних лет изучал его с ним, читая Библию и современную литературу на иврите. Кроме того, отца интересовали новые идеи в области образования. Поэтому я поступил в экспериментальную школу, основанную на идеях Джона Дьюи 1 . Там не было ни оценок, ни соревнования между учениками.

Когда я продолжил учиться в классической школьной системе, в 12 лет, я понял, что я – хороший ученик. В нашем районе мы были единственной еврейской семьей в окружении ирландских католиков и немецких сторонников нацизма. Дома мы об этом не говорили. Но самое странное, что дети, которые возвращались после занятий с преподавателями-иезуитами, произносившими пламенные антисемитские речи, в выходные, когда мы собирались поиграть в бейсбол, начисто забывали об антисемитизме.

Именно потому, что вы выросли в многоязычном окружении, главным делом вашей жизни стало изучение языка?

Должно быть, дело было в одной глубинной причине, которая стала мне ясна очень рано: у языка есть фундаментальное свойство, которое бросается в глаза немедленно, стоит задуматься о феномене речи.

Любой говорящий усвоил конечное число правил, которые позволяют ему производить бесконечное число осмысленных высказываний. В этом состоит творческая суть языка, то, что делает его уникальной способностью, присущей только людям. Некоторые философы-классики – Декарт и представители школы Пор-Рояля – это уловили. Но таких было мало.

Когда вы начинали работать, доминировали структурализм и бихевиоризм. Для них язык – это произвольная система знаков, главная функция которой состоит в обеспечении коммуникации. Вы не согласны с этой концепцией.

Как получается, что мы распознаем серию слов как допустимое выражение нашего языка? Когда я занялся этими вопросами, считалось, что предложение грамматично тогда и только тогда, когда что-то означает. Но ведь это абсолютно не так!

Вот два предложения, лишенные смысла: «Бесцветные зеленые идеи яростно спят», «Яростно спит зеленые идею бесцветная». Первое предложение корректно, при том что его значение туманно, а второе не только лишено смысла, но и неприемлемо. Говорящий произнесет первое предложение с нормальной интонацией, а во втором он будет спотыкаться на каждом слове; более того, первое предложение он легче запомнит.

Что делает приемлемым первое предложение, если не смысл? Тот факт, что оно отвечает совокупности принципов и правил построения предложения, которыми располагает любой носитель данного языка.

Как мы переходим от грамматики каждого языка к более спекулятивной идее о том, что язык – это универсальная структура, которая от природы «встроена» в каждое человеческое существо?

Возьмем для примера функционирование местоимений. Когда я говорю «Джон считает, что он умный», «он» может обозначать как Джона, так и кого-то другого. А вот если я говорю «Джон считает его умным», в этом случае «его» обозначает кого-то другого, не Джона. Ребенок, говорящий на данном языке, понимает разницу между этими конструкциями.

Эксперименты показывают, что начиная с трехлетнего возраста дети владеют этими правилами и соблюдают их, при том что никто их этому не учил. Так что это нечто встроенное в нас, что делает нас способными понимать и усваивать эти правила самостоятельно.

Это то, что вы называете универсальной грамматикой.

Это набор неизменных принципов нашего разума, которые позволяют нам говорить и усваивать родной язык. Универсальная грамматика воплощается в конкретных языках, задавая им набор возможностей.

Так, в английском и французском языках глагол располагается перед дополнением, а в японском после, поэтому по-японски не говорят «Джон ударил Билла», а говорят только «Джон Билла ударил». Но за пределами этой вариативности мы вынуждены предполагать наличие «внутренней формы языка», если говорить словами Вильгельма фон Гумбольдта 2 , независимой от индивидуальных и культурных факторов.

По-вашему, язык не указывает на предметы, он указывает на значения. Это ведь противоречит интуиции, разве нет?

Один из первых вопросов, который задает себе философия, - вопрос Гераклита: можно ли два раза войти в одну и ту же реку? Как мы определяем, что это та же самая река? С точки зрения языка это значит спросить себя, как две физически различные сущности могут быть обозначены одним и тем же словом. Вы можете изменить ее химический состав или повернуть вспять ее течение, но река останется рекой.

С другой стороны, если вы установите заграждения вдоль берега и пустите по ней нефтяные танкеры, она станет «каналом». Если же вы затем измените ее поверхность и будете использовать ее, чтобы перемещаться в центр города, она станет «автотрассой». Короче говоря, река – это в первую очередь концепт, умственный конструкт, а не вещь. Это подчеркивал уже Аристотель.

Странным образом единственный язык, который напрямую соотносится с вещами, - язык животных. Такой-то крик обезьяны в сопровождении таких-то движений будет однозначно понят ее сородичами как сигнал опасности: здесь знак напрямую отсылает к вещам. И вам не нужно знать, что происходит в уме обезьяны, чтобы понять, как это работает. Человеческий язык не имеет этого свойства, он не является средством референции.