Владимир Сорокин 69 СЕРИЯ (рассказ из сборника МОНОКЛОН, 2010)
Анна Петрищева, тридцатисемилетняя полноватая женщина вынырнула из выхода метро «Тушинская» и, постанывая, словно от боли в животе, побежала по мокрому, шоколадному снегу к маршруткам. Влезла в уже отъезжающую, втиснулась на сиденье рядом с бритоголовым парнем в кожаной куртке. Парень, жуя, хмуро покосился на нее. Она же, разгоряченная, в распахнутом зимнем пальто с воротником из розоватого искусственного меха и большими пуговицами «под мрамор» вытащила из сумочки мобильный, набрала:
— Виктор ключ подбирает,— быстро ответил подростковый голос и разговор оборвался.
— Господи!— произнесла Петрищева так громко и обреченно, что сидящие в маршрутке покосились на нее.
Маршрутка небыстро выехала на Волоколамское шоссе, проехала с полкилометра и притормозила, попав в пробку. Анна завертела головой и заерзала своим пухлявым телом так, словно старясь телесными движениями разогнать поток ненавистных грязных машин.
Но пробка была серьезной: до родной остановки, «Военного городка», ехали долгие 32 минуты вместо положенных 14. Анна изнывала от внутренней муки, постанывая, охая и злобно шипя. Каждая остановка отзывалась в сердце ее мучительным спазмом: «Академия», «Санаторий ипподрома», «Трикотажная», «Павшино», «Школа».
Наконец, мучительной и грозной насмешкой наползла родная остановка с переполненной урной и почерневшим, усыпанным окурками сугробом. Вырвавшись из вонючей маршрутки, Анна перебежала дорогу и, размахивая сумочкой, кособоко понеслась к своей пятиэтажке.
— Сволочи… суки…— бормотала она, махая свободной рукой, словно отгоняя невидимых бесов.
Подбежав к подъезду, изнемогая, почти воя, набрала код, проклятая дверь запищала, Анна рванула ее, ворвалась в пахнущий кошачьей мочой полумрак, кинулась на второй этаж.
Обитая светлой искусственной кожей дверь была приоткрыта.
Анна вломилась в прихожую, швырнула сумочку на пол и в пальто, в сапогах бросилась в проходную комнату. Там в полумраке сиял квадрат телеэкрана. Вокруг молча сидели родные Анны: семидесятилетний отец, шестидесятичетырехлетняя мать, четырнадцатилетний сын Саша и десятилетняя дочка Аленка.
Не отрываясь от экрана, где студент третьего курса философского факультета Виктор Хохлов насиловал профессора социальной антропологии Серафиму Яковлевну, лежа на ней сзади, Анна рухнула на диван рядом с Сашей и Аленкой. Седоусый, жилистый отец неподвижно сидел в левом углу дивана, полная мать, как всегда, в кресле, подложив под себя сложенное вчетверо одеяло песочного цвета. Никто из них не обратил внимания на Анну, словно она и не входила в свою квартиру.
— Что ты делаешь, подлец?!— всхлипывала продолговатая, прямоугольная, вся состоящая из переливающихся серебристо-зеленым и как бы постоянно срезающих и восстанавливающих друг друга граней Серафима Яковлевна, тряся своей квадратной головой с копной тончайше-прозрачных, плоских волос.— Что ты, негодяй, со мною делаешь?
— Совершаю с вами половой акт, госпожа профессор…— кряхтел завитый бордовой спиралью Виктор, от наслаждения кривя свои желтые треугольные губы.— Я обожаю половые акты с престарелыми профессоршами… обожаю… обо-жаю… обо-жаю…
— Я подам на тебя в суд, подонок!
— Подавайте, подава-а-а-айте…— лизнул он круглым черным, рифленым языком ее прозрачный затылок, под которым трепетал голубоватый, ритмично пульсирующий мозг Серафимы Яковлевны.
Его толстый, похожий на сверло член, ритмично ввинчивался в узкую и длинную щель вагины Серафимы Яковлевны.
— Тебя выгонят из университета и посадят!
— Не выгонят и не пос-с-а-а-дят… о-ах… ох, как хорошо… никто… ни-и-и-икто… не пос-с-са-а-адит меня-я-я…
— Тварь… мерзавец…— плакала Серафима Яковлевна, выпуская из сияющих глазных отверстий зеленоватые искры и пытаясь освободиться.
Но Виктор крепко оплел ее тело своими шестью щупальцами. Он неспешно и ритмично двигался, меняя цвет тела от бордового до нежно-розового:
В дверь позвонили.
— Открыто!— с обидой выкрикнул Виктор.
В квартиру вкатился шарообразный студент экономического факультета Андрей и вползла на четырех цилиндрических катках студентка философского факультета Горская.
— Вот и экономисты подтягиваются!— зашептал в острое ухо Серафиме Яковлевне Виктор.— А вы говорили, что это арогантный факультет, отделившийся от студенческих масс! Сейчас у вас будет повод убедиться в своей неправоте. Не только философы способны на очаровательные излишества.
— Я вас всех посажу!— выкрикнула Серафима Яковлевна и выпустила шесть яростных зеленоватых искр, долго и трескуче оседавших на изголовье кровати.
Андрей и Горская приблизились к кровати, на которой Виктор разложил Серафиму Яковлевну.
— Ничего себе!— воскликнула Горская и зааплодировала своими четырьмя пухлыми, трехпалыми руками.— Браво, Витя!
Андрей жевал жвачку, качая полукруглой головой:
— Ну, блин, Хохлов… так быстро?!
— Мы философы, Андрюшенька,— ритмично двигал спиралевидным телом Виктор.— Категорический императив полового чувства… это тебе не бином Нью-ю-тона-а-а-а…
Отец Анны одобрительно кивнул и глянул на мать. Та, почувствовав взгляд мужа, но не желая отрываться от экрана, неловко подмигнула. Анна тихо выдыхала, приходя в себя после бега. Круглое лицо ее раскраснелось.
Горская вытянув телескопическую шею, заглянула между заалевшими спиралями Хохлова:
— Вить, а ты ей в писю вставил или в попу?
— В писю,— понимающе подсказал Андрей, открывая свой оптрос.
— В пи-сю… в пи-сю…— кряхтел Хохлов.— У нее пися близко… высоко… совсем у попы… поэтому тебе и показалось, что я вставил не туда-а-а-а…
— В профессорскую попочку мне предстоит постучаться,— Андрей повернул направляющие своего оптроса.— Тук-тук-тук…
Его шестигранный член с протяжным перезвоном закачался над кроватью.
— Да, Одрий, у тебя инструмент исключительно для анальных удовольствий,— навела свою оптику на его член Горская.
— And I'm proud, baby!— прорычал Андрей.— I wanna be your back door man!
— Я вас… я вас разорву, мерзавцы!!— выкрикнула Серафима Яковлевна таким отчаянным голосом, что Андрей и Горская перекинулись синими молниями.
— Вить, а чего ты ей рот не заклеил?— Горская провела ладонью по третьей спирали Виктора.
— Это не демократично по определению… ммм… это тоталитарно по сути… и подло по-человечески…
— Сволочи! Сволочи!!— завопила Серафима Яковлевна, стремительно дробя и уменьшая грани своего тела.
Виктор зажал ей рот.
— А теперь сыграем в рагу-пегу,— Андрей присел на кровать, чувственно лизнул опредие Серафимы Яковлевны и пощекотал подспиралие Виктора.— Подвинься, Терминатор!
Прозвучала переливчатая музыка и вместо изображения на экране высветилось желто-сине-зеленым: «РЕКЛАМА». Саша моментально выключил звук.
Петрищевы зашевелились, словно ожившие каменные статуи. Отец молча встал и пошел курить на балкон. Мать, оторвав свои заплывшие глазки от экрана, с укоризной перевела их на Анну.
— Мам, наслали на нас санэпидемстанцию, представляешь?!— чуть не рыдая, заговорила Анна.— Ты представляешь? И ушли, твари, только в семь ноль пять!
Мать вздохнула и снова навела глазки на экран. Там рекламировали стиральный порошок.
— Мамочка бедная, мамочка трым-плед-на-я!— Аленка полезла через Сашу к Анне.
— Почему у нас такие сволочи?!— встряхивала красным лицом Анна, обнимая дочку.— Ну, почему?! Они же были у нас ровно месяц назад! Гады!
— Виктор был у этого мужика, лысого,— сообщил ей сын.
— Какого?— встрепенулась она.
— У декана истфака,— пояснила мать, глядя в телевизор.
— Вложил ему,— улыбнулся Саша.— Десять штук евро.
— Да ты что?!— Анна в восторге зажала себе рот.
Мать согласно-одобрительно кивнула.
— Теперь эту Савину продадут в рабство,— Саша дернул Аленку за косичку.— И предки не помогут.
— На рынке рабов?! Том самом?
— С бюстом Вольтера,— кивнула мать.— Продадут, сучку, никуда не денется. Увидит она Огненный Шар Забвения.
— Ой!— облегченно вздохнула Анна и, отстранив дочку, стала расстегивать сапоги.
— Баб, она плохая!— Аленка села на ковер возле ног бабушки.
— Очень плохая, Аленушка. Никогда не будь такой.
— А Мамулов?— вспомнила Анна.
— Мамулова все-таки отчисляют,— с сожалением вздохнула мать.
— Вот так. Деканат дал ход доносу, а историчка поддержала.
— Еще бы ей не поддержать!— усмехнулся Саша.— Ей же подменил забрало!
— Мамулова отчисляют?!— стянув левый сапог, Анна замерла.— А почему ребята не заступились? Не пошли всей группой в деканат?
— Сволочь Носов опять их замутил!— почти выкрикнул Саша.— Козел этот!
— Да,— кивнула мать, глядя на рекламу порошка.— Недограненного — могила исправит.
— Мамулова отчислят?— Анна недоуменно закусила губу.— Как же так?
— А вот так!— Отец вышел с балкона, прикрыв за собой дверь.— И правильно! Нечего было лезть к этой дуре из медпункта! Нашел себе восьмиглазую кобылу!
— Что ты такое говоришь, Петя?!— всплеснула руками мать.
— То, что слышишь!— Он решительно сел на свое место.— Ему же Леночка делала знаки, пускала искры, а он, как дурак какой-то, поперся…
— Ти-хо!!— выкрикнул Саша и включил звук: реклама кончилась.
На экране круглый Андрей и спиралевидный Виктор лежали на кровати, зажав между собой сильно побелевшее тело Серафимы Яковлевны, и ритмично двигались. Горская, присев на краешек кровати, смотрела на них, жуя куски энергосберегающих брикетов.
— Как тебе, Ондри?— кряхтя, спросил Виктор.
— Класс… класс…— Андрей лизнул впалый нос Серафимы Яковлены.
— Нежная попка у профессорши?
— Есть элемент невинности?
— Есть, есть… хотя и с элементом геморроидальности…
Серафима Яковлевна застонала плоскостно дробящимся телом. Андрей зажал ей рот теплым полукружьем.
— Эй, guys, можно я сделаю себе Левку Теребилкина?— приподнялась Горская.
— Avec plaisir, Сонечка,— ответил Виктор.
Горская отстегнула стальной передник и стала мастурбировать всеми четырьмя руками, глядя на совокупляющихся. Это длилось несколько долгих минут.
Андрей застонал громче, вскрикнул:
— А я вот терпел, ждал тебя, сдерживался…— с обидой пробурчал Виктор, пыхтя темными, медленно исчезающими кольцами.
— Не могу, ребята… ой…— бормотал Андрей, искрясь.
— И я тогда… не обессудьте, господа…— зачастил спиралевидным задом Виктор.
— Guys, потерпите, я не хочу так быстро,— облизывала свои параллельные губы Горская.
— Не могу… не могу… не могу-у-у-у!— Андрей задергался, сжал Серафиму Яковлевну так, что она стала испускать светящиеся шарики различных размеров.
— Оу йе, оу йе-е-е-е!— заубыстрялся Виктор, буравя дымящуюся вагину профессора.
Они с Андреем бурно кончили со стонами, вскриками, искрами и колебаниями, к которым присоединились стоны, проклятия, гудение и шарико-испускание Серафимы Яковлевны.
Отец и мать Анны одобрительно переглянулись.
— Guys, guys, guys…— забормотала Горская, словно желая остановить их, но вдруг широко открыла рот, закатила треугольные глаза, полуприсела на дрожащих катках.— О-у-у-у-а-а-а-а-а-а!
Андрей и Виктор лежали, тяжело дыша, обхватив гранящуюся Серафиму Яковлевну всем, чем только могли.
Горская постояла, ухая и жужжа, потом принялась снова мастурбировать.
— Тёп, тёп, тё-ё-ё-ё-ё-ёп!— вскрикнула она и быстро кончила.
Из ее сиреневого, ракетообразного клитора вырвался сноп огня.
Виктор вынул из Серафимы Яковлевны свой раскаленный член, с выступившей на конце оранжевой окалиной, спиралевидно присел на кровати, устало встряхнул ритмично гудящей головой. Влагалище Серафимы Яковлевны дымилось. Виктор дотянулся щупальцем до вазочки с одинокой, слегка подзавядшей розой, выкинул розу на пол, а свой раскаленный член сунул в вазочку. Раздалось шипение, вазочка треснула и развалилась на куски.
— Memento quia pulvis es (Помни, что ты прах (лат.)),— произнес нараспев Виктор.
— И третий разочек…— прошептала Горская и принялась мастурбировать столь быстро, что замелькавшие руки ее слились в розоватый круг, а поднявшийся ветер заколыхал занавески и сорвал со стены японский календарь и репродукцию картины Сальвадора Дали «Мадонна порта Лигат».
Андрей деликатно вдул в ухо Серафиме Яковлевне порцию светящихся, нежно потрескивающих шариков:
Она слабо застонала. Андрей медленно вышел из нее, перекатился на спину и с наслаждением вздохнул, зеленея по округлостям:
— Тёп, тёп, тёпчи-и-и-и-и-к!— вскрикнула и застонала, закатывая побелевшие глаза, Горская.
Ее жидкая субстанция брызнула на стены, замерзая и отваливаясь тяжкими ледяными кусками вместе с обоями.
Виктор зааплодировал покрасневшими щупальцами:
— Браво, Сонечка, браво, Мармеладова…
— Ой, тёпа… ой… ой… тёпочка…— Горская покачивалась, обрастая слоями пористого металла.
Анна тихо и радостно рассмеялась, покачивая головой.
Андрей встал, распрямляя округлости тела:
Маленькая, полукруглая голова мелко завибрировала. Он громко выкатился из спальни, выпуская победитовых пчел из заплечных сот. Пчелы с гудением впивались в мебель и в стены.
Виктор обхватил Горскую за бедра и звучно чмокнул в проколотый титановой гантелей пупок:
Серафима Яковлевна лежала на кровати, постанывая. Ее тело по-прежнему дробилось, серебристые грани становились все меньше. Горская, закрыв свой передник, заглянула в маслянистый анус Серафимы Яковлевны:
— Все нормально… даже gogol нет. Что вы притворяетесь?
Та в ответ только стонала, дробясь.
— Поколение такое…— Виктор распрямлял спираль своего остывающего тела.— Притворство у них в крови. Gogol нет, а притворство есть.
Отец Анны понимающе кивнул, дернул себя за ус.
— Притворство как принцип социальной мимикрии,— Горская достала бесцветную помаду, стала мазать свои параллельные прозрачные губы.
— Скорее — как псевдодеконструкция принципа социальной мимикрии,— уточнил Виктор, корректируя свой цвет.
Горская внимательно посмотрела на него. Он подмигнул ей выпуклым глазом.
— Чтобы… через ролевую идентификацию обрести виртуально-знаковую власть без полномочий?— задумчиво проговорила она.
— Чтобы манифестировать попытку обретения виртуально-знаковой власти без полномочий,— поправил ее Виктор, втягивая в себя член и запирая половой замок.
Она взяла его щупальце и приложила к своей ледяной щеке. Щека покраснела.
Андрей вернулся из душа, обмотанный шестью полотенцами:
Он накрыл полотенцем Серафиму Яковлевну и стал готовить свои рычаги к перемещению в пространстве. У Горской зазвонил мобильный.
— Да,— недовольно ответила она.— Не приду, я же сказала! Я не хожу на символические мероприятия.
— И правильно делаешь,— кивнул Виктор, распрямляя спираль тела и упираясь головой в потолок.
Он глянул на ножные часы:
— Однако время отправляться в поход за знаниями.
— У нас же первая пара пустая, забыл?— Горская достала сигареты.— Серафима Яковлевна, у вас курят?
Та слабо стонала, накрытая полотенцем.
— Не надо здесь курить,— посоветовал Виктор.— Пойдемте, друзья. Не будем терять драгоценного времени. Ибо оно не может быть бесконечным. Время конечно.
— Бесконечна только вечность…— вздохнула Горская.— Что, в библиотеку?
— Я — да,— твердо сказал Виктор, оттопырив волевой мармолоновый подбородок.
— Я с тобой,— обняла его Горская.
— А у нас экономика аграрного сектора,— застегнул оприст Андрей.
— С чем вас и поздравляем,— стремительно повернулся к двери Виктор.
Все трое вышли из квартиры Серафимы Яковлевны. Дверь закрылась, по ней поползли титры и зазвучала знакомая песня:
Улей утром просыпается,Солнце в соты льет привет,Этот улей называетсяПросто: университет…
Петрищевы зашевелились. Отец Анны, достав сигарету, размял ее узловатыми пальцами, грустно вздохнул, положил руку на голову Саши:
— Да, Сашок, счастливые вы.
Саша встал, угловато обнял его:
— Деда, ну чего ты каждый раз…
Мать Анны тяжело приподнялась со своего кресла:
— Мы, к сожалению, в таких университетах не учились.
Анна недовольно тряхнула головой:
— Заладили! Да мы тоже не учились, что ж с того? Радоваться надо за молодых!
— Да мы и радуемся, Ань!— с упреком ответила мать.— Как же не радоваться?!
— Хоть они нормальными вырастут,— проговорил отец Анны, и в глазах его блеснули слезы.
— Дед, ну кончай ты…— Саша шутливо ткнул его кулаком в бок.— Как новая серия, так ты слезу пускаешь.
Дед, соглашаясь, кивнул и шмыгнул носом.
— Коль, ты прям так говоришь, словно всех нас хоронишь!— укоризненно глянула на мужа мать Анны.— Что ж нам теперь — помирать всем?!
— Не надо помирать,— улыбнулся он, смахивая прокуренными пальцами слезы.
Помолчал, перевел свой взгляд на окно, за которым уже давно зажглись желтоватые окошки военного городка. Произнес спокойно:
— Вот это — правильно!— улыбнулась жена и обняла его. .