205_Граф Григорий Григорьевич Орлов: несколько фактов из биографии Фаворита

Григорий Иванович Орлов (1685-1746), отец нашего героя, дослужился при Петре I до генерал-майора, а потом управлял Новгородской губернией. На пятьдесят третьем году жизни Григорий Иванович женился вторым браком на шестнадцатилетней девице Лукерье Ивановне Зиновьевой, дочери царского стольника Ивана Никитича Зиновьева, и имел от неё девять (!) сыновей. Правда, четверо из них умерли ещё в младенческом возрасте, но остальные стали настоящими богатырями: Иван, Григорий, Алексей, Фёдор и Владимир — все высокие, сильные и красивые.

Григорий Григорьевич Орлов родился 6 октября 1734 года, до 15 лет воспитывался в домашних условиях, а в конце 1749 года был определён в Сухопутный Кадетский корпус. Кстати, с февраля 1750 года Кадетский корпус в течение девяти лет возглавлял князь Борис Григорьевич Юсупов (1695-1759). Молодой кадет Григорий Орлов сразу же обратил внимание на то, что двадцатилетний кадет Никита Афанасьевич Бекетов (1729-1794), тогда ещё просто Никита, был фаворитом Императрицы Елизаветы Петровны, а его друзья пользовались покровительством Императрицы. И намотал увиденное на ус.

Григорий Орлов был выпущен из корпуса офицером, служил в армейском пехотном полку, и особенно прославился при Цорндорфе (1758), когда, получив три ранения, он оставался в строю, воодушевляя своих солдат и поражая их мужеством и выносливостью.

После Цорндорфа на зимние квартиры русская армия стала в Кёнигсберге. В замке прусских герцогов разместился правитель недавно завоёванной Пруссии генерал-поручик барон Николай Андреевич Корф (1710-1766). Вторым браком Н.А. Корф был женат на графине Екатерине Карловне Скавронской (?-1757), двоюродной сестре Императрицы Елизаветы Петровны.

По сообщению Алексея Степановича Хомякова (1804-1860) Кёнигсберг тогда стал до того русским городом, что Императрица Елизавета Петровна учредила там православный монастырь, в нём печатались славянские книги и чеканились талеры с российским орлом.

Одним из самых знатных прусских пленников в Кёнигсберге был флигель-адъютант короля Фридриха II Прусского. Российская традиция называет его графом Шверином, но мне не удалось установить степень родства этого пленника с известным полководцем графом Куртом фон Шверином (1684-1757), я не смог узнать даже его имени. В списке российских трофеев после Цорндорфа значится один королевский флигель-адъютант без указания титула и фамилии. Что ж, буду и я называть его Швериным.

Этот пленный флигель-адъютант пользовался в городе почти полной свободой, но на всякий случай к нему были приставлены (в качестве приставов) Григорий Орлов и его двоюродный брат Саша Зиновьев. [Александр Николаевич Зиновьев (?-1824), позднее камергер, женат на княжне Евдокии Александровне Долгоруковой (1751-1824).] Эта троица вела себя как закадычные приятели и задавала тон на всех балах и прочих увеселениях, но везде выделялся Григорий Орлов.

Андрей Тимофеевич Болотов (1738-1833), который тогда был секретарём у барона Корфа, писал о Григории Орлове, что тот

"имел во всём характере своём столь много хорошего и привлекательного, что нельзя было его никому не любить".

В начале сезона в Кёнигсберге выступала труппа берлинских комедиантов, которых выписал барон Корф. После отъезда артистов Орлов предложил группе молодых офицеров своими силами поставить пьесу Ломоносова "Демофонт". Молодые люди много и с удовольствием репетировали пьесу, но в последний момент по каким-то причинам спектакль был отменён.

Наибольшей популярностью в Кёнигсберге пользовались маскарады, которые проводились в "оперном доме". Григорий Орлов всегда выделялся на этих маскарадах. Один раз они с Сашей Зиновьевым нарядились парой арапов-невольников (они затянулись в чёрный бархат), скованных цепями. Другой раз Орлов появился в одеянии римского сенатора.

В 1759 году Императрица затребовала к себе пленённого флигель-адъютанта Фридриха II, и в Петербург его сопровождал, - правильно, - Григорий Орлов! В Петербурге Григорий Орлов снова увиделся со своими братьями и многими родственниками. Одна из них, Анисья Никитишна Протасова (1721-1775), двоюродная сестра братьев Орловых, похлопотала при дворе и добилась перевода Григория в один из местных артиллерийских полков. [Но не в гвардию, в гвардии служили Иван и Алексей.] Дело в том, что А.Н. Протасова была замужем за сенатором и прокурором юстиц-коллегии Степаном Фёдоровичем Протасовым (1703-1767) и пользовалась определённым влиянием при дворе Елизаветы Петровны.

Григорий Орлов вместе с братьями с удовольствием окунулся в светскую жизнь, но на это нужны были средства. Братья продали своё имение, остававшееся после смерти отца и начали весело проживать полученные деньги. Деньги имеют свойство быстро заканчиваться, но пока. Балы и пьянки, в промежутках — охота, во всех этих развлечениях братья принимали активное участие и выделялись не только своей внешностью и статью, но и удалью, силой, смелостью и щедростью. Братья быстро стали известны всему Петербургу и получили большую популярность. Григорий же Орлов иногда успешно ходил один на медведя.

Все Орловы были силачами, и никто в Петербурге не мог справиться один-на-один с кем-то из братьев. Правда, из заметок А.С. Пушкина мы знаем об Александре Мартыновиче Шванвиче (1720-1792), который при Елизавете Петровне служил в гвардии и славился своей силой и необузданным характером. Его часто наказывали за скандалы в публичных местах и драки в кабаках, а 1760 году за очередной проступок Шванвич был отчислен из гвардии и отправлен поручиком в Оренбург. Вот этот-то Шванвич в драке один-на-один был сильнее любого из братьев Орловых, но два любых брата Орлова справлялись с ним.

После нескольких жестоких драк братья Орловы и Шванвич пришли к соглашению: если Шванвич встречает одного из братьев Орловых, тот должен уступать ему и повиноваться; если же Шванвич встречает двух братьев Орловых, то уже он должен им уступать и повиноваться во всём. Естественно, что такое соглашение не могло продержаться долго.

Однажды в трактире Шванвич столкнулся с Фёдором Орловым и вытеснил его из комнат, получив в своё распоряжение лучшее вино, бильярд и девок. Но недолго Шванвич наслаждался своей победой, так как вскоре в тот же трактир забрёл Алексей Орлов. Теперь братьев стало двое, и они согласно договору вытолкали Шванвича из трактира, несмотря на его сопротивление.

Пьяный Шванвич затаил обиду на братьев, спрятался возле трактира, и когда братья выходили из него, он ударил Алексея палашом по голове так, что разрубил тому щёку. Алексей упал на землю, но его рана оказалась не слишком опасной, хотя большой шрам с тех пор "украшал" лицо Алексея Орлова. Шванвич же бежал и долго скрывался, опасаясь встречи с братьями Орловыми, а потом его выслали в Оренбург.

Когда в 1762 году был свергнут Пётр III, Шванвич в дни переворота оказался в Петербурге и был арестован в качестве сторонника свергнутого императора (по ошибке). Сидя под арестом, Шванвич узнал, что Орловы стали одними из первых людей государства, и опасался мести с их стороны. Однако вскоре к нему пришёл Григорий Орлов, обнял его за плечи и ободрил. С тех пор они оставались приятелями, а Шванвич в чине капитана был вскоре отправлен служить на Украину.

Такое поведение нашего героя подтверждает даже желчный князь Михаил Михайлович Щербатов (1733-1790), который написал, что Григорий Орлов преступника

"изрубившего изменническим образом брата его, Алексея Григорьевича, не токмо простил, но и милости сделал".

Несколько иначе записал историю столкновения между Алексеем Орловым и Шванвичем секретарь саксонского посольства Георг фон Гельбиг со слов кого-то из очевидцев или современников этих событий:

"В доме виноторговца Юберкампфа, на Миллионной улице, Алексей Григорьевич Орлов, бывший тогда только сержантом гвардии, затеял серьёзную ссору с простым лейб-кампанцем Сваневичем (Шванвичем). Орлов хотел уже удалиться, но был им преследуем, настигнут на улице и избит. Удар [палаша] пришёлся по левой стороне рта. Раненый Алексей был тотчас же отнесён к знаменитому врачу [Аврааму] Каав-Бергаве и там перевязан. Когда же вылечился, всё ещё оставался рубец, оттого он и получил прозвание: Орлов со шрамом".

[Авраам Каав-Бергаве (?-1758), академик и профессор анатомии.]

Но я немного забежал вперёд.

Каждой змее свой змеиный супчик!

фото в галерею прошу сбрасывать на doctor_z73@mail.ru

В Петербурге артиллерийский капитан Григорий Орлов был определён в адъютанты к генерал-фельдцейхмейстеру графу Петру Ивановичу Шувалову (1710-1762), но вскоре прославился благодаря одному пикантному приключению. Ему удалось добиться взаимности от любовницы П.И. Шувалова красавицы княгини Елены Степановны Куракиной (1735-1768). Там было какое-то амурное приключение, связанное с преодолением трудностей и препятствий со стороны мужа - генерала князя Бориса Александровича Куракина (1733-1764). Эта история стала известна в Петербурге и дошла до ушей Великой Княгини Екатерины Алексеевны, которой захотелось взглянуть на российского волокиту, о физической силе которого она уже слышала.

Григорий Орлов понравился Великой Княгине, и она сумела оградить его от мести П.И. Шувалова, который было поклялся проучить своего адъютанта. Любопытно, что больше всего считал себя оскорблённым не муж княгини Куракиной, а её любовник.

Великая Княгиня и Григорий Орлов понравились друг другу, и каждый искал в этом знакомстве свою выгоду. Екатерина после отставки канцлера Алексея Петровича Бестужева-Рюмина (1693-1766) пыталась найти хоть какую-нибудь поддержку в гвардии, а Григорий Орлов, поддерживая Екатерину, надеялся таким путем добыть себе определённые выгоды. Он хорошо помнил историю Никиты Бекетова.

С помощью своих братьев Ивана и Алексея Григорий обрёл множество знакомств среди гвардейских офицеров, а благодаря своим личным качествам и щедрости он стал среди них довольно популярен.

Гвардейцы и Великий Князь Пётр Фёдорович взаимно не любили друг друга. Великий Князь прекрасно помнил о роли, которую сыграла гвардия при восшествии на престол Екатерины I, Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны. Он опасался гвардейцев и по свидетельству Якоба Штелина (1709-1785) считал, что

"они только блокируют резиденцию, не способны ни к какому труду, ни к военным экзерцициям, и всегда опасны для правительства".

Будущее показало, что Пётр Фёдорович не зря опасался гвардейцев, но никаких решительных мер против них он так и не предпринял, даже взойдя на престол. Гвардейцы же ненавидели Великого Князя из-за его пристрастия к своим голштинцам, к трубке, и вообще он был каким-то нерусским. И неудобным.

Гвардейцы с удовольствием собирались на нейтральной почве у Григория Орлова, который не скупился на угощения и выпивку, и за весёлыми хмельными разговорами число сторонников Великой Княгини быстро росло. Учёные до сих пор спорят о том, откуда Орловы брали деньги, ведь средства от продажи отцовского имения должны были уже давно закончиться.

Но для успеха дворцового переворота одних офицеров было мало, требовались руководители-организаторы, и они быстро нашлись на самом верху. Вскоре после смерти Елизаветы Петровны, а может и раньше, Иван Иванович Шувалов (1727-1797) вошёл в сношения с Никитой Ивановичем Паниным (1718-1783) относительно вопроса престолонаследия. Обсуждались два предложения: выслать Великого Князя и Великую Княгиню, а престол передать Павлу Петровичу, или выслать только отца наследника, оставив в России мать и сына.

Панин немедленно известил Екатерину о настроениях в высших кругах, и Великая Княгиня сразу же начала играть роль православной женщины, всячески подчёркивая свою любовь ко всему русскому. Екатерина с первых же шагов начала переигрывать Петра и завоёвывала себе в обществе всё новых сторонников. В то время как Пётр Фёдорович легкомысленно относился к русским обрядам и обычаям, лишь время от времени появляясь у гроба своей тётки, Екатерина в строгом траурном одеянии ходила на все литургии, полностью отстаивала все службы, демонстрируя свое знание всех православных обрядов и своё к ним уважение.

Позднее А.Т. Болотов написал, что вместо служб Пётр Фёдорович проводил своё время в кутежах с итальянскими актрисами, но это свидетельство можно считать лишь одним из самооправданий победившей стороны.

Во время краткого царствования Петра III никто из братьев Орловых в гвардии не служил. Иван был уволен в отставку в первый же день царствования Петра III, а Алексей вышел в отставку по болезни ещё в сентябре 1761 года. Григорий Орлов после любовной истории с княгиней Куракиной с начала 1762 служил в штабе генерал-фельдцейхмейстера Александра Никитича Вильбоа (1716-1781) на должности цалмейстера (казначея), а в марте 1762 года получил чин капитана. Екатерина постаралась через третьих лиц, и не зря, ведь через руки цалмейстера проходили большие суммы денег, которые должны были пригодиться при организации переворота.

Правда, сначала генерал-поручик Андрей Яковлевич Пурпур (?-1806), непосредственный начальник Григория Орлова, возражал против назначения такого молодого офицера на столь ответственную должность, но когда он узнал, откуда поступили рекомендации, то сразу же снял свои возражения.

Примерно в те же дни с Григорием Орловым в Петербурге встретился его знакомец по Кёнигсбергу А.Т. Болотов, прибывшего в столицу в штате барона Корфа, которого назначили полицмейстером Петербурга. Друзья тепло встретились, и Болотов отмечает, как ласково встретил барон Корф Григория Орлова и увёл его к себе в кабинет.

Болотов тогда ещё не подозревал о роли Орлова в готовящемся заговоре, и позднее написал в своих воспоминаниях, что Григорий Орлов

"был тогда уже очень и очень коротко знаком государыне Императрице и, будучи к ней в особливости привержен, замышлял уже играть свою ролю и набирал для неё и для производства замышляемого великого дела и последовавшего потом славного переворота, из всех друзей и знакомцев своих партию и которых всех он потом осчастливил, вывел в люди, поделал знатными боярами, богачами и на век счастливыми".

Сделал попытку Григорий Орлов привлечь к заговору и Болотова, но тот оказался слишком осторожным человеком и уклонился от новых встреч с нашим героем до самого переворота.

Все братья, кроме Алексея, служили, так что роль организатора заговора против Петра III и связного между разными воинскими частями взял на себя располагавший свободным временем Алексей Орлов.

Братьям Орловым было тем легче вербовать себе новых сторонников, что Пётр III проявлял удивительную беспечность и легкомыслие. Он не замечал, что постоянно наживал себе новых врагов: в армии — вводя прусские порядки и отдавая предпочтение своим голштинцам; среди духовенства, недовольного антиклерикальными мерами нового царя и опасавшегося усиления лютеранской конфессии. В народе стали распространяться слухи о том, что император собирается заточить Екатерину в монастырь, а сам собирается обвенчаться со своей любовницей Лизкой Воронцовой. Немногочисленные же сигналы о грозящей ему опасности Пётр III просто игнорировал.

Дальше события развивались так (даты указываю по старому стилю).

11 июня 1762 года Пётр III со своими приближёнными переехал в свою летнюю резиденцию в Ораниенбауме, а Екатерине велел оставаться в Петергофе. Император велел усилить пикеты в Петергофе, а в столице надёжные люди должны были присматривать за подозрительными личностями. Так за братьями Орловыми должен был наблюдать Степан Васильевич Перфильев (1734-1793), который проявил удивительную "беспечность", ибо находился в весьма дружеских отношениях с Григорием Орловым. Он постоянно пьянствовал с братьями и доносил, что в столице ничего подозрительного не происходит и не готовится.

Когда в ночь с 27 на 28 июня переворот пришёл в движение, Григорий Орлов в Петербурге удерживал при себе Перфильева. Чтобы отвлечь последнего от наблюдения за событиями в столице, Григорий Орлов поил Перфильева превосходными винами в неограниченном количестве и проиграл ему в карты несколько тысяч рублей. Эти "жертвы" того стоили! А Орлов и Перфильев и после переворота остались приятелями.

А тем временем этой же ночью Алексей Орлов прискакал в Петергоф и начал уговаривать Екатерину немедленно приступать к решительным действиям. Он говорил, что за подозрительные речи уже арестован капитан Пётр Богданович Пассек (1736-1804), что могут последовать новые аресты, и что жизнь Екатерины может оказаться в опасности.

В свою очередь Григорий Орлов, напоив Перфильева, отправился по казармам, чтобы подготовить гвардию к достойной встрече Екатерины. Он быстро и успешно справился со своей миссией и вместе с князем Фёдором Сергеевичем Барятинским (1742-1814) рано утром выехал в сторону Петергофа, чтобы доложить Императрице, что всё уже готово.

Екатерина вняла убеждениям Алексея Орлова и рано утром выехала в карете из Петергофа в Петербург. На козлах сидел Алексей Орлов, а рядом с каретой верхом ехал Василий Ильич Бибиков (1747-1787).

Каждой змее свой змеиный супчик!

фото в галерею прошу сбрасывать на doctor_z73@mail.ru

"Да здравствует матушка наша Екатерина!"

Но этого было мало, и когда Екатерина в сопровождении ликующих офицеров подъехала к храму Казанской Божьей Матери, Алексей Орлов, обогнавший процессию, встретил их и первым провозгласил Екатерину царствующей Императрицей. В соборе их встретил архиепископ Димитрий, который после торжественного богослужения провозгласил Екатерину самодержавной Императрицей, а великого князя Павла Петровича — наследником престола. Из собора Екатерина в сопровождении войск и толп народа отправилась к Зимнему дворцу, где приняла присягу Сената и Синода. Архиепископ Димитрий обходил ряды солдат с крестом и подносил его каждому солдату для целования.

Тогда же был подготовлен краткий манифест о восшествии Екатерины на престол, который был разослан во все концы Империи и за границу. Чтобы окончательно разобраться с Петром III, Екатерина в тот же день выступила с гвардией и артиллерией в сторону Петергофа, объявив Сенату, что она стремится

"утвердить и обнадёжить престол".

Утром 29 июня гвардия вошла в Петергоф, а Пётр III вернулся из своей неудачной поездки в Кронштадт. Пётр III, узнав о присутствии в Петергофе гвардии и Екатерины, отправил ей послание с угрозами и приказанием одуматься и всё прекратить. В ответ Екатерина написала, что если Пётр Фёдорович добровольно не отречётся от престола, то армия будет применять силу в соответствии с её, Екатерины, распоряжениями.

Никакими реальными силами, кроме роты голштинцев, Пётр III не располагал, так что когда в Ораниенбаум прибыли Григорий Орлов и генерал-майор Пётр Иванович Измайлов (1724-1807), он безропотно последовал за ними в Петергоф, куда они и прибыли в первом часу дня. Здесь он покорно подписал акт об отречении от престола, составленный и написанный Григорием Николаевичем Тепловым (1717-1779).

В пять часов вечера в большой карете, на козлах которой опять сидел Алексей Орлов, свергнутый император отбыл из Петергофа в Ропшу. В этот же день княгиня Дашкова впервые увидела Григория Орлова в Петергофском дворце на половине Государыни, который, развалившись на диване, распечатывал государственные бумаги.

Вскоре к этому дивану был придвинут стол, за которым они втроём отобедали. Так Дашкова якобы впервые узнала об особых отношениях между Екатериной II и Григорием Орловым. Эти отношения, действительно, тщательно скрывались любовниками, но посвящённые в эту тайну люди, конечно же, были. Точно датировать начало их связи невозможно, но вполне вероятно, что это произошло вскоре после их первой встречи.

Легко понять, что многие высокородные вельможи с недоумением смотрели на какого-то артиллерийского капитана, который вдруг оказался рядом с Императрицей, и на которого от неё посыпался золотой дождь, обрызгавший и его братьев. Григорий Орлов сразу же стал камергером двора Её Величества, а чуть позднее получал чины генерал-майора, генерал-поручика, был произведён в генерал-адъютанты и т.д.

22 сентября 1762 года в Москве во время коронации Екатерины II Григорий Орлов уже был главным распорядителем этой церемонии. Вскоре после коронации Григорий Орлов с братьями был произведён в графское достоинство, а о материальных благах, полученных семейством Орловых и говорить неудобно. Чем больше благ обрушивалось на низкородное семейство стремительно выдвинувшихся Орловых, тем больше у них становилось недоброжелателей в высших кругах российского дворянства.

Вскоре по обеим столицам, а затем и по стране поползли слухи о том, что Екатерина II хочет венчаться с Григорием Орловым. Эти слухи активно подпитывались самой Екатериной и её ближайшим окружением. Возвращённый из ссылки Бестужев-Рюмин, уже генерал-фельдмаршал, составил от имени народа прошение к Императрице, чтобы она для блага всей страны избрала себе супруга среди достойнейших из её подданных. Это прошение сразу же начали подписывать многие сановники государства и представители высшего духовенства. Высшие же сановники Империи в своём большинстве не сочувствовали таким настроениям, да и среди участников переворота оказалось много недовольных быстрым возвышением братьев Орловых.

Организатором заговора против братьев Орловых стал камер-юнкер Фёдор Хитрово, который был одним из руководителей переворота в 1762 году. Григорий Орлов высокомерно оскорбил своего коллегу по перевороту, и нажил себе ещё одного врага.

Хитрово приступил к организации заговора с целью устранения братьев Орловых и для противодействия начинанию Бестужева. Он стал всем рассказывать о свидании Никиты Панина с Екатериной II, на котором Панин спросил Императрицу, не с её ли разрешения Бестужев написал прошение о её замужестве, и не Григорий ли Орлов имеется при этом ввиду. Императрица ответила: нет, - но якобы Панин по её глазам и голосу понял отсутствие искренности в ответе Императрицы.

Н.И. Панин тотчас же связался с гетманом Кириллом Григорьевичем Разумовским (1728-1803), графом Захаром Григорьевичем Чернышёвым (1722-1784) и рядом других лиц, среди которых оказался и Фёдор Хитрово, и они обсудили этот вопрос. Собравшиеся лица пришли к выводу, что если Екатерина будет склоняться принять прошение Бестужева, то следует разъяснить Императрице весь вред от подобного поступка, а если Екатерина II будет упорствовать, то всех Орловых следует уничтожить.

Вельможи поговорили и разошлись, а Фёдор Хитрово начал собирать единомышленников, чтобы убить братьев Орловых. Однако теперь Хитрово решил опираться на придворных, и это было его ошибкой. Камергеры Михаил Ласунский и Александр Рославлев, обойдённые наградами, согласились с Хитрово в том, что всех Орловых следует истребить, и что

"Григорий Орлов глуп; но больше всего делает брат его Алексей: он великий плут и всему делу причиной".

Хитрово знал, что говорил, ведь он был среди самых активных организаторов переворота 1762 года и хорошо знал братьев Орловых.

А вот камер-юнкер князь Иван Несвижский после разговора с Хитрово сразу же настрочил донос на Федю, и заговор тут же и закончился.

Екатерина II в это время совершала поездку по городам Верхней Волги, но сразу же взяла все нити дела в свои руки, повелев, чтобы сие делопроизводство оставалось совершенно секретным. Больше всего Императрицу интересовало, что затевали заговорщики лично против неё, и какие разговоры при этом вели:

"Чего они намерены были делать против меня, если б я не принимала бы их представлений".

Секретнейшее следствие вёл сенатор Василий Иванович Суворов (1705-1775), которому Екатерина II велела

"поступать весьма осторожно, не тревожа ни город и сколько возможно никого".

В следующем письме Императрица интересовалась:

"Арестование Хитрово тревожит ли любопытных, или ещё не ведают в городе", -

и в очередной раз наставляла Суворова:

". всё сие дело секретное".

Вскоре Екатерина II убедилась в том, что никакого умысла на её жизнь у заговорщиков не было, что они хотели действовать на благо государства, и вообще, всё ограничивалось одной болтовнёй. Некоторая опасность угрожала только братьям Орловым.

Учитывая прежние заслуги Хитрово, Екатерина ограничилась высылкой Фёдора в родовое имение, да и остальные заговорщики отделались не более строгими наказаниями, получив строгое предписание, хранить всё дело в тайне. Историк Ключевский полагал, что дело Хитрово получило огласку, и, учитывая настроения в обществе, Екатерина II вынуждена была отказаться от мысли о браке с Григорием Орловым. Однако в стране широкое распространение получил анекдот о том, что граф Панин будто бы сказа Екатерине, что он готов повиноваться Императрице Екатерине Романовой, но графине Орловой он повиноваться никогда не будет.

Каждой змее свой змеиный супчик!

фото в галерею прошу сбрасывать на doctor_z73@mail.ru

"Я знаю, что Орловы недостаточно образованны, но я им обязана тем, что я есмь. Они исполнены честности и отваги, и я уверена, что они не предадут меня".

А в письме к Вольтеру Екатерина II даже называла Григория Орлова

"героем, подобным древним римлянам времён цветущего состояния Республики, и имеющим одинаковую с ними храбрость и великодушие".

Верность - это очень много значит в придворной жизни, а встречается чрезвычайно редко, однако вопрос о браке императрицы с "достойнейшим из её подданных" после дела Хитрово больше не поднимался, так как Екатерина II поняла, что это может привести к взрыву недовольства среди высших лиц Империи, а то и к перевороту, которых в XVIII веке Россия видела уже немало.

Впрочем, Екатерина II по-прежнему часто привлекала Григория Орлова к выполнению ответственных государственных дел, но он в силу своей малограмотности и вспыльчивости часто с ними не справлялся, руководствуясь в своих поступках, в основном, простым здравым смыслом и своими инстинктами. Согласитесь, что для государственного деятеля это маловато.

Однако Екатерина II всегда высоко оценивала деятельность Григория Орлова, и в переписке с Иоганном Георгом Циммерманом (1728-1795) называла его

"единственным и истинно великим человеком, так мало оценённым современниками".

Это говорит о том, что современники, в отличие от Императрицы, не слишком высоко оценивали деловые качества её любимца.

При всей своей силе и храбрости, в общении с Екатериной Григорий Орлов был так нежен и кроток, что Екатерина II говорила о нём, что Григорий Орлов нежен как барашек. Это, конечно, прекрасная характеристика для любовника, но остальным соотечественникам было до лампочки (или до канделябра?), насколько ласков граф Орлов в будуаре Императрицы.

Кстати, замечу, что все братья Орловы жили очень дружно, были почтительны и уважали друг друга. Так граф Григорий никогда не садился в присутствии старшего брата графа Ивана без его разрешения или указания.

Сблизившись с Екатериной, Григорий Орлов по её совету был вынужден взяться за книги, чтобы повысить свой образовательный уровень. Он читал Энциклопедию и сочинения Дидро, которому позднее простодушно предлагал переехать на жительство в одну из своих деревень на полное обеспечение. Но, пожалуй, больше Григория Орлова увлекали естественные науки, недаром Ломоносов подарил ему некий "метеорологический инструмент".

О степени его проникновения в тайны науки может рассказать следующий случай. Однажды малолетний Великий Князь Павел Петрович забавлялся в своих комнатах, играя с креслами. Он накрывал их сукном, представляя, что это сани с полостью, а потом стягивал его. При этом Павел заметил, что с позолоты кресел проскакивают искры. Учитель физики Эпинус не смог объяснить это явление, но с ним блестяще справился Григорий Орлов. Вот как об этом пишет Семён Андреевич Порошин (1740-1769), воспитатель великого князя:

"Ввечеру эти креслы и сукно носили к Государыне. У её Величества в покоях делали опыты. Граф Григорий Григорьевич Орлов, будучи особливо до таких вещей охотник, нашёл, что когда муфтой или просто рукой по шёлковым обоям тереть станешь, то электризация производится, и сыплются искры".

В записках Порошина часто говорится об естественнонаучных интересах Григория Орлова. Известно, что в своём летнем дворце он устроил обсерваторию и часто проводил время в наблюдениях над небесными светилами. Вместе с тем граф Орлов никогда не напускал на себя учёного вида, и даже в зрелых летах мог резвиться как мальчишка. Об этом сохранилось много свидетельств. Но интересы Григория Орлова не ограничивались только естественными науками.

Григорий Орлов сыграл значительную роль в судьбе Дениса Фонвизина. Когда молодой Фонвизин прибыл в Петербург, у него уже была написана комедия "Бригадир", и отрывки из неё он с успехом читал в домах знатных вельмож, в том числе и у Григория Орлова. Орлов оценил достоинства пьесы, доложил о своём впечатлении Императрице, и через некоторое время он пригласил Фонвизина во дворец на бал, захватив с собою "Бригадира". Во время бала Орлов подошёл к Фонвизину и сказал:

"Её Величество приказала вам после бала быть к себе, и вы с комедией извольте идти в Эрмитаж".

В присутствии Екатерины II и её избранного общества Фонвизин прочитал свою пьесу и имел большой успех. С этого момента дела Фонвизина пошли в гору.

В пользу Григория Орлова говорит и то, что очень резкий критик екатерининских времён князь Михаил Михайлович Щербатов (1733-1790) в своём сочинении "О повреждении нравов в России" весьма положительно отзывается о Григории Орлове (одном из немногих своих современников) и его деятельности. Щербатов даже несколько идеализирует нашего героя, когда пишет следующее:

"Во время случая Орлова дела шли довольно порядочно, и Государыня, подражая простоте своего любимца, снисходила к своим подданным. Не было многих раздаяний, но было исполнение должностей, и приятство Государево вместо награждений служило. Люди обходами не были обижаемы, и самолюбие Государево истинами любимца укрощаемо часто было. Орлов никогда не входил в управление не принадлежавшего ему места, никогда не льстил своей Государыне, к которой неложное усердие имел и говорил ей с некоторою грубостию все истины, но всегда на милосердие подвигал её сердце. Старался и любил выискивать людей достойных, поелику понятие его могло постигать. Ближних своих любимцев не любил инако производить, как по мере их заслуг, и первый знак его благоволения был заставлять с усердием служить Отечеству".

Григорий Орлов вместе с князем Романом Илларионовичем Воронцовым (1717-1783) и библиотекарем Императрицы Иоганном Каспаром (Иваном Ивановичем) Таубертом (1717-1771) был одним из учредителей Императорского Вольно-Экономического Общества, и предоставил один из своих домов для заседаний этой организации.

Когда в 1767 году в Москве работала "Комиссия об уложениях", Григорий Орлов принял в ней своеобразное участие. Во время выборов маршала этой Комиссии Григорий Орлов беседовал со своим соседом Николаем Ерофеевичем Муравьёвым (1724-1770) о внутренней архитектуре Грановитой палаты, а затем отвёл свою кандидатуру на пост маршала Комиссии.

Во время одного из заседаний Комиссии Верейский депутат Ипполит Семёнович Степанов в своём выступлении между прочим сказал, что крестьяне Каргопольского уезда ленивы и отягощены, утороплены и упорны. Тут Григорий Орлов прервал оратора и попросил слова, но ему в этом было отказано, а после окончания заседания Комиссии маршал вызвал Орлова для объяснений. Григорий Орлов заявил:

"Верейский депутат в возражении своём сделал два противоречия: во-первых, назвал крестьян Каргопольского уезда ленивыми и отягощёнными, чего вместе быть не может, и, во-вторых, уторопленными и упорными, каковые свойства также одно с другим не согласуются. Что подобные названия, относящиеся вообще ко всем крестьянам, не должны быть употребляемы при обсуждении дела, и он полагает, что выражения сии, обращённые в порицание всех крестьян, были помещены по ошибке писца, а не по мнению депутата. Может быть, он хотел сказать, что часть крестьян имеют означенные недостатки, ибо между всякого рода людьми есть хорошие и дурные".

Больше в заседаниях комиссии работа Григория Орлова не отражена.

В XVIII веке оспа была одной из самых страшных болезней в России, регулярно собиравшая обильный урожай. В 1767 году оспа распространилась по Петербургу, так что Екатерине II пришлось провести пять месяцев в своей загородной резиденции в условиях почти полной изоляции. После этого Императрица, слышавшая об успешности прививок от оспы в Европе, решила ввести их и в России. Сломив сопротивление российских медиков и церкви, Екатерина II в 1769 году вызвала в Россию английского врача Фому Димсталя (Томас Димсдэл, 1712-1800), который сделал прививки Императрице и Наследнику престола. Григорий Орлов сделал прививку от оспы сразу же после Екатерины II и великого князя Павла Петровича. Чумной бунт

Эпидемия чумы началась в Москве в конце 1770 года, а в начале весны 1771 года она начала принимать угрожающие размеры. Ситуация вскоре вышла из-под контроля местных властей: эпидемия каждый день уносила всё больше людей, врачей и лекарств не хватало, так что с началом летней жары трупы стали валяться на улицах. Начало процветать мародёрство, и противу всех санитарных правил обыватели снимали одежду с трупов, но это только ускоряло распространение эпидемии. Состоятельные люди и многие медики начали покидать Москву, чтобы укрыться в своих поместьях или деревнях. Даже главнокомандующий Москвы фельдмаршал Пётр Семёнович Салтыков (1698-1772), прославившийся своей храбростью, в сентябре бросил свой пост и укрылся в подмосковном имении Марфине.

Увидев такой пример, Москву быстро покинули почти все чиновники и большинство дворян. Оставшиеся врачи практически прекратили свою работу и заявляли, что до наступления зимних холодов с эпидемией ничего нельзя поделать.

Каждой змее свой змеиный супчик!

фото в галерею прошу сбрасывать на doctor_z73@mail.ru

Простой народ во время чумы все свои надежды возлагал на Бога и святых и собирался у наиболее почитаемых икон. Больше всего народа собиралось у Варварских ворот, что в Китай-городе, где находилась икона Боголюбской Богоматери (её ещё называют Боголюбско-Московской, чтобы отличать от других списков этой иконы).

Архиепископ Амвросий (1708-1771) понимал опасность огромного скопления народа на ограниченной площади во время эпидемии чумы, и он приказал перенести эту икону в другое место, а короб для подношений Богоматери приказал закрыть и опечатать.

Москвичи и так не слишком любили своего архиепископа, хотя тот потратил много из своих собственных средств на ремонт и восстановление московских церквей и святынь. Но он был чужой, по слухам - из молдаван, и такой поступок архиепископа вызвал взрыв негодования у москвичей; 15 сентября ударил набат, и толпы разъярённых людей с криками:

"Грабят Боголюбскую Богородицу!" -

двинулись к Чудскому монастырю и разграбила его. На следующий день огромная толпа окружила Донской монастырь; немногочисленная охрана монастыря была сметена, а архиепископа Амвросия буквально разорвали на куски.

В Москве с весны 1771 года находился генерал-поручик Пётр Дмитриевич Еропкин (1724-1805), присланный Императрицей для борьбы с эпидемией, и когда в сентябре из Москвы сбежал Салтыков, Еропкин остался единственным высокопоставленным представителем власти в охваченном эпидемией городе. Пётр Дмитриевич был опытным офицером и не растерялся в условиях начавшегося бунта, когда чернь овладела Китай-городом, даже ворвалась в Кремль, и стали раздаваться призывы к расправе со всеми дворянами, которые стали жить по-немецки и тем навлекли беды на "святую Москву".

Еропкин собрал отряд из солдат и полицейских в 130 человек, взял несколько пушек и после недолгих уговоров разойтись ударил картечью по бунтовщикам. Считается, что в результате этой акции было убито около тысячи человек, а остальные в страхе разбежались. [Пройдёт больше двадцати лет прежде чем Бонапарт повторит этот опыт борьбы с бунтовщиками на улицах.]

В большинстве публикаций об истории этого чумного бунта почему-то говорится о том, что бунт подавил Григорий Орлов, прибывший в Москву с войсками, после трёхдневных боёв. Эта версия гуляет по страницам различных изданий с советских времён, и никто не стремится её опровергнуть. На самом деле, Орлов прибыл в Москву, когда бунт уже был подавлен, и без войск. Он ехал в первопрестольную с максимально возможной скоростью, и любые войска сильно тормозили бы его продвижение. Да, в Москву были стянуты дополнительные войсковые части, которые занимались наведением порядка в городе, охраной собственности обывателей и патрулированием улиц и площадей. Но я забежал немного вперёд.

Екатерина II знала о тяжёлом положении в Москве, и ещё до получения сообщений о московском бунте она предложила Государственному Совету послать в старую столицу

"доверенную особу, коя бы, имея полную власть, в состоянии была избавить тот город от совершенной погибели".

Государственный Совет внял просьбе Императрицы и уже 21 сентября одобрил

"заготовленную для дачи посылаемому в Москву генерал-фельдцейхмейстеру [т.е. Г.Г. Орлову] полную мочь в делании там всего, что за нужное найдёт к избавлению оной от заразы".

Из письма Екатерины II Вольтеру можно узнать, что Григорий Орлов сам напросился на эту опасную поездку:

"Граф Орлов просил меня позволить ему отправиться в Москву, дабы рассмотреть на месте, какие можно пристойнейшие меры принять к прекращению сего зла. Я согласилась на сие, сколько доброе, столько ревностное с его стороны дело, и надо сказать, не без ощущения сильной горести, в рассуждении той опасности, которой он подвергается".

А опасность была нешуточной, так как по данным на 12 сентября в сутки уже умирало более 800 человек.

Интересно отметить, что в постановлении Государственного Совета Григорий Орлов ни разу не назван по имени, так что уже историки XIX века считали это происками Никиты Панина и других недоброжелателей братьев Орловых, которые, тем не менее, с радостью отправляли фаворита в столь опасное место.

Орлов не мешкал и прибыл в Москву уже 26 сентября в сопровождении группы гвардейских офицеров и нескольких искусных врачей. Не все в Москве с радостью встретили прибытие фаворита Императрицы, так что уже через несколько дней Головинский дворец, в котором остановился Григорий Орлов, пострадал от умышленного поджога; но подобная мелочь не могла ни напугать, ни остановить нашего героя.

Первым делом Орлов огласил манифест о своих чрезвычайных полномочиях [полной мочи!] и организовал две комиссии — противочумную и следственную. Первая комиссия должна была принимать меры, необходимые для прекращения распространения заразы, то есть надо было заставить всех, людей, врачей и чиновников, соблюдать те гигиенические меры, которые были предписаны ещё Еропкиным. Надо было победить у людей предубеждение против врачей, надо было заняться уборкой трупов и хоронить их за городом в специальных местах, надо было немедленно сжигать одежду умерших, так что Григорий Орлов даже самолично занимался этим делом.

Следственная комиссия должна была выявить лиц, организовавших беспорядки, и установить виновных в убийстве архиепископа Амвросия. Всего за организацию беспорядков было арестовано в Москве более трёхсот человек: 176 из них были биты кнутом, а четверых повесили.

Во время борьбы с чумой Григорий Орлов и его спутники проявили незаурядную смелость (простите за штамп!). Орлов лично обходил больницы, проверял качество приготовляемых для больных пищи и лекарств, заставлял немедленно, в своём присутствии, сжигать одежду и постели умерших от чумы людей, а с больными обращался просто и приветливо, чем быстро снискал симпатии большинства москвичей.

Принятые Орловым меры и наступившее похолодание принесли свои плоды, так что к концу октября средняя смертность в Москве составляла уже только 353 человека в сутки. Это дало возможность Екатерине II заявить на заседании Государственного совета о том, что граф Григорий Орлов "уже сделал всё, что должно было истинному Сыну Отечества", так что она считает возможным отозвать графа в Петербург.

Орлов выехал из Москвы 16 ноября, но теперь он не торопился, а ехал медленно, скрупулёзно выполняя все карантинные требования. Несколько дней он провёл в Твери, а в Торжке Григорий Орлов должен был провести шестинедельный карантин, но Екатерине II уже очень хотелось увидеть своего фаворита и она собственноручным письмом, которое прибыло в Торжок 3 декабря, освободила Григория Орлов и его свиту от карантина, повелев как можно быстрее прибыть в Петербург. С этой целью Императрица даже прислала в Торжок свои экипажи.

Приезд Орлов со свитой в Петербург напоминал шествия победоносных полководцев древности, и даже недоброжелатели Орловых были вынуждены изображать своё восхищение подвигом Григория Орлов, чьё положение близ Императрицы теперь значительно укрепилось.

Да, это действительно был триумф! Ведь недаром в 1782 году в Царском Селе была воздвигнута триумфальная арка в честь подвига Григория Орлов по проекту архитектора Антонио Ринальди (1710-1794). С гатчинской стороны на арке высечен стих Василия Ивановича Майкова (1730-1778):

"Орловым от беды избавлена Москва".

А со стороны парка можно прочитать такую надпись:

"Когда в 1771 году в Москве был мор на людей и народное неустройство, генерал фельдцейхмейстер Григорий Орлов, по его просьбе получив повеление, туда поехал, установил порядок и послушание, сирым и неимущим доставил пропитание и исцеление и свирепство язвы пресёк добрыми своими учреждениями".

Уже 5 или 6 декабря Орлов представил Государственному Совету отчёт о своей деятельности в Москве, проанализировав и причины распространения эпидемии. Он также указал, что с момента начала эпидемии по конец ноября 1771 года в Москве от чумы умерло около пятидесяти тысяч человек.

Екатерина II щедро наградила не только Григория Орлов, но и всю его свиту, а также отличившихся чиновников. Еропкин получил орден Андрея Первозванного и имение в 4000 душ. Еропкин поблагодарил Императрицу за орден, но от имения отказался. Бантыш-Каменский ошибочно пишет, что Еропкин за свои подвиги в Москве стал еще и генерал-поручиком, но это ошибка, так как генерал-поручиком Пётр Дмитриевич стал ещё в 1763 году.

О памятных медалях в честь победы над чумой я уже писал в http://arkaim.co/top. t__20#entry5960, но мне хотелось бы повториться. В честь подвига Григория Орлова была отчеканена медаль, на которой были выбиты надписи: "Россия таковых сынов в себе имеет" и "За избавление Москвы от язвы в 1771 году" . Когда императрица вручала Григорию Орлову для раздачи эти медали, он, стоя на коленях, сказал:

"Я не противлюсь, но прикажи переменить надпись, обидную для других сынов отечества".

Выбитые золотые медали были переплавлены, а на новых медалях появилась надпись: "Таковых сынов Россия имеет" .

Каждой змее свой змеиный супчик!

фото в галерею прошу сбрасывать на doctor_z73@mail.ru

Васильчиков - новый фаворит императрицы

После такого славного дела ("чумной бунт") положение Григория Орлова при императрице должно было бы только укрепиться, тем более что Екатерина II так настойчиво стремилась вернуть Орлова в Петербург. Однако "знатоки женских душ" из партии противников Орловых что-то такое усмотрели в самой императрице, в её поведении, за время отсутствия Григория Орлова. Во-первых, это были признаки некоторого охлаждения императрицы к своему фавориту из-за его многочисленных, но кратковременных, связей Орлова с её фрейлинами и другими придворными дамами. Екатерина II считала их просто "забавами" своего фаворита, но всё же. Во-вторых, императрица физиологически нуждалась в постоянном присутствии своего фаворита, а тот был в отъезде, хоть и по её приказу.

Во время отлучек Орлова у Екатерины II были кратковременные увлечения, которые, хоть и держались в строжайшей тайне, доходили до сведения Никиты Панина. Ведь такой кратковременный заместитель фаворита получал богатые дары, деньги, иногда чины, и отсылался подальше от Петербурга. А такие факты утаить было просто невозможно.

Враги Орловых стали искать повода для нового почётного отдаления Григория Орлова от императрицы, и на этот раз решили использовать внешнеполитическую карту.

В области внешней политики Григорий Орлов был ярым сторонником войн с Турцией и завоевания Константинополя, а тут, в начале 1772 года готовились мирные переговоры с Турцией. С подачи Никиты Ивановича Панина Екатерина II назначила уполномоченными России на мирных переговорах, намечавшиеся в Фокшанах, Григория Орлова и Алексея Михайловича Обрескова (1718-1787), который много лет был российским посланником в Стамбуле. Панин внушил императрице, что Григорий Орлов прекрасно справится и с этой задачей, которая казалась не слишком трудной в блеске побед российского оружия. Сам же Панин надеялся, что или время сыграет против Орлова и ему найдётся замена, или он провалит переговоры и лишится расположения императрицы.

Григорий Григорьевич не усмотрел никакого подвоха в своём новом назначении, хотя и не имел абсолютно никакого опыта в дипломатической деятельности. Усыплённый славой и расположением императрицы, он считался главным уполномоченным России на переговорах в Фокшанах и собирался лично вести все переговоры с турецкими посланниками. На самом деле, со стороны Орлова было бы намного разумнее использовать богатый опыт Обрескова, который не только прекрасно ориентировался во внешней политике, но и умел вести дела с турками.

Граф Григорий Орлов отбыл на конгресс, окружённый невиданным великолепием и роскошью. Ему было пожаловано множество красивых и пышных нарядов, один из которых, усыпанный бриллиантами, стоил миллион рублей! Это в тех-то ценах.

Орлова в Фокшаны сопровождал целый двор, там были не только пажи, но камергеры и маршалы, а одних только лакеев в роскошных ливреях было 24 человека. В обозе посла была великолепно оборудованная и сервированная кухня, ценные погребцы, роскошные экипажи и много чего ещё. Не слишком многие государи могли выезжать с такой вызывающей роскошью.

24 апреля 1772 года посольство отправилось в путь из Царского села, и 14 мая фельдмаршал Пётр Александрович Румянцев радушно встречал фаворита в Яссах. Прошли май и июнь, Орлов проводил время в Яссах, а турецких посланников всё не было. В конце июня в Яссах началась эпидемия, так что 29 июня Орлов покинул Яссы и переехал в Фокшаны, куда только 24 июля прибыли турецкие посланники в сопровождении представителей Пруссии и Австрии.

Григорий Орлов, как уже говорилось, не был дипломатом, совершенно не имел опыта общения с людьми Востока, и стал совершать ошибки с первых же шагов. Впрочем, как позже выяснилось, первой и главной его ошибкой было согласие стать полномочным послом на переговорах с Турцией.

Сначала Орлов потребовал, чтобы представители Пруссии и Австрии покинули Фокшаны, так как Россия хотела вести переговоры непосредственно с Турцией. Начав переговоры с турками, Орлов сразу же легкомысленно предупредил противников, что основным пунктом переговоров является независимость Крымских татар. В свою очередь турки ответили, что о независимости Крыма не может быть и речи, а этот вопрос следует решить деньгами. России и, разумеется, её посланнику.

Григорий Орлов на переговорах горячился, настаивал на своём, а Осман-Эфенди, турецкий посол, утомлял противника восточным красноречием, то и дело вставляя в свою речь различные прибаутки вроде следующей:

"Денег не берёт? Дело не пойдёт!", -

которые доводили Орлова до белого каления.

После нескольких дней переговоров (враги Орлова говорили, что всего двух) Григорий Орлов потерял надежду успешно завершить переговоры и 6 августа сообщил об этом в Петербург. 27 августа Панин огласил на заседании Государственного Совета сообщение Орлову, в котором послу рекомендовалось не зацикливаться на одном пункте, а приступить к переговорам по остальным позициям.

За это время Орлов, взбешённый дерзостью турецких послов, прервал с ними переговоры и уехал в Яссы, откуда 18 августа сообщил в Петербург о своём поступке, и что в главной штаб-квартире российской армии он будет ждать дальнейших распоряжений Государыни.

Это послание Орлова было зачитано в Государственном Совете 1 сентября, а уже 3 сентября ему был послан ответ, в котором Императрица одобряла решение Григория Орлова и позволяла ему вести переговоры по своему усмотрению, даже с возможностью использования армии. Это послание подписали Екатерина II и все десять членов Государственного Совета.

А тем временем в Петербурге произошло событие, коренным образом изменившее положение и судьбу Григория Орлова. С весны 1772 года Екатерина II часто стала встречать на караулах в Царском Селе красивого молодого офицера – это был Александр Семёнович Васильчиков (1746-1813). Васильчикова подталкивал к Екатерине Никита Иванович Панин, предварительно убедившись в том, что этот представитель старой дворянской фамилии не будет представлять особой опасности, став фаворитом императрицы.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что 4 августа 1772 года английский посланник Роберт Ганнинг (1731-1816) писал в Лондон:

"Фаворит столь же мало популярен, сколь и сама Императрица, несмотря на все его усилия завоевать всеобщую любовь. Мне говорили, что в нём есть некоторые добрые качества, но никаких выдающихся талантов; он вертопрашен и ведёт до крайности беспутную жизнь; часто покидает он Императрицу, чтобы развлечься охотой или ради такого общества, которое никак не совместно со столь серьёзными их отношениями".

А в это время Императрица уже была серьёзно увлечена Васильчиковым, которого подтолкнул к ней Панин. Великий Князь Павел Петрович, которого Панин сблизил с Васильчиковым, чуть ли не открыто одобрял выбор своей матери, но Ганнинг лишь недавно стал посланником в Петербурге и не всё понимал.

Более прозорливым оказался прусский посланник в Петербурге граф Виктор фон Сольмс-Зонневальде (1730-1783), который так писал об этих событиях своему королю Фридриху II в письме от 3 августа 1772 года:

"Не могу более воздержаться и не сообщить Вашему Величеству об интересном событии, которое только что случилось при этом дворе. Отсутствие графа Орлова обнаружило весьма естественное, но, тем не менее, неожиданное обстоятельство: Её Величество нашла возможным обойтись без него, изменить свои чувства к нему и перенести своё расположение на другой предмет. Конногвардейский поручик Васильчиков, случайно отправленный с небольшим отрядом в Царское Село для несения караулов, привлек внимание своей Государыни… При переезде двора из Царского Села в Петергоф Её Величество в первый раз показала ему знак своего расположения, подарив золотую табакерку “за исправное содержание караулов”. Этому случаю не придали никакого значения, однако частые посещения Васильчиковым Петергофа, заботливость, с которою она спешила отличить его от других, более спокойное и веселое расположение её духа со времени удаления Орлова, неудовольствие родных и друзей последнего, наконец множество других мелких обстоятельств уже открыли глаза царедворцам. Хотя до сих пор всё держится в тайне, но никто из приближённых не сомневается, что Васильчиков находится уже в полной милости у Императрицы; в этом убедились особенно с того дня, когда он был пожалован камер-юнкером…"

Действительно, всё внешне выглядело как "только что", ведь Васильчиков был пожалован в камер-юнкеры 1 августа. Очевидно, императрица была довольна своим новым фаворитом, так как 2 сентября Васильчиков стал камергером и был пожалован орденом св. Александра Невского. Однако связь императрицы с Васильчиковым началась раньше, ибо его фамилия появилась в "камер-фурьерском журнале" уже 5 мая. В этот день по указанию Екатерины II Васильчиков занял апартаменты, в которых раньше располагался Григорий Орлов, но из соображений безопасности у этих апартаментов был выставлен караул во избежание внезапного появления Григория Орлова.

Каждой змее свой змеиный супчик!

фото в галерею прошу сбрасывать на doctor_z73@mail.ru

Почему же Екатерина решила отдалить от себя Григория Орлова? Тому было несколько причин. Устранения братьев Орловых от императрицы желало значительная часть двора и множество лиц из ближайшего окружения Екатерины II – уж больно жирные куски доставались братьям и их друзьям. Да и Великий Князь не жаловал братьев Орловых – ведь они были убийцами его отца.

Частые увлечения Григория Орлова и его отлучки тоже потихоньку подтачивали устойчивость Фаворита; императрица смотрела на любовные шалости Орлова сквозь пальцы, так как и сама была не без греха, но как женщина она бывала уязвлена. Но главное было в том, что Екатерина II убедилась в прочности своего положения и захотела избавиться от постоянной опеки братьев Орловых, она захотела править самодержавно.

Да, Григорий Орлов не слишком часто публично вмешивался в государственные дела, но наедине с императрицей он чувствовал себя её мужем и позволял себе лишнее, по мнению Екатерины. Пора было Фаворита отодвинуть, но сделать это надо было так, чтобы не оскорбить весь клан Орловых и не задеть гвардию.

И Екатерина приняла игру Панина и одобрила его выбор. Кстати, сэр Джордж МакАртни (1737-1806), чрезвычайный посланник Великобритании в Петербурге, ещё 27 ноября 1766 года писал:

"Граф Панин с виду находится как будто в наилучших отношениях с графом Орловым и, несомненно, не хотел бы видеть на его месте талантливого и достойного фаворита".

А Васильчиков был молод, знатен (княжеского роду), могуч и красив, но по-провинциальному робок и застенчив и особыми талантами (кроме чисто мужских) не блистал. Это был выбор, который устраивал всех, или почти всех: и императрицу, и Панина, и двор. Васильчиков никогда не пытался вмешиваться в какие-нибудь государственные или дворцовые дела, а своё новое положение воспринимал как бы с удивлением, стараясь выполнить все желания и прихоти своей повелительницы. Более того, Васильчиков, стесняясь своего положения (незаслуженного, как он полагал), даже никогда и ничего не просил у императрицы, и Екатерине приходилось щедро одаривать своего нового любимца, чтобы подтвердить его статус Фаворита в глазах двора.

Вернёмся всё же к письму Сольмса от 3 августа, обширную выдержку из которого я привожу:

"Надо сказать правду, Императрица, желая смягчить неожиданность такого необыкновенного возвышения человека, не имевшего никаких связей при дворе, в одно время с Васильчиковым пожаловала в камер-юнкеры ещё четверых, в том числе и двух сыновей графа Румянцева [Николая и Сергея Петровичей]. Но это никого не обмануло. Ясно было видно, что эти четыре производства служили как бы ширмой для возвышения Васильчикова".

[Николай Петрович Румянцев (1754-1826). Сергей Петрович Румянцев (1755-1838).]

Ну, как это, никого не обмануло! Иван Орлов, например, ничего подозрительного в этом производстве не заметил; но следует сказать, что он был не самым изощрённым интриганом из братьев, и потому операцию со сменой фаворита попросту прозевал.

Но продолжим читать донесение Сольмса:

"Охлаждение к Орлову началось мало-помалу со времени отъезда его на конгресс. Некоторая холодность Орлова к Императрице за последние годы, поспешность, с которой он в последний раз уехал от неё, не только оскорбившая её лично, но и долженствовавшая иметь влияние на политику, подавали туркам повод усматривать важность для России предстоящего мира; наконец, обнаружение многих важных измен, - всё это вместе взятое привело Императрицу к тому, чтобы смотреть на Орлова, как на недостойного её милостей. Граф Панин, которому Императрица, может быть, поверила свои мысли и чувства, не счёл нужным разуверить её, и это дело уладилось само собою, без всякого с чьей либо стороны приготовления. Насколько можно судить об этом деле, по настоящему его положению, я не думаю, чтобы Ваше Величество были в ущербе от этой перемены, потому что хотя граф Орлов в последнее время и заявил большое сочувствие к прусской политике, но его легкомыслие и равнодушие к предметам важным делают дружбу его ненадёжной. Наиболее выигрывает от этого граф Панин. Он избавляется от опасного соперника, хотя, впрочем, и при Орлове он пользовался очень большим значением, но теперь он приобретает бОльшую свободу действия, как в делах внешних, так и внутренних. Удаление Орлова уже произвело хорошее действие в том отношении, что Императрица сделалась ласковее к Великому Князю. Все заметили, что эти августейшие особы живут теперь гораздо согласнее, чем прежде, когда привязанность Императрицы к любимцу брала верх над чувствами матери. Впрочем, что-то будет дальше, и как отнесётся к этому родня Орлова? Есть и недовольные этой переменой, например, оба Чернышёвы. Они очень привержены к Орлову, зато слишком осторожны, чтобы открыто взять его сторону. Сам Орлов извещён обо всём происходящем, и трудно решить, какое влияние будет иметь это известие на успех его поручения. Продлит ли он своё отсутствие или же поторопится возвратиться сюда? В конце концов, дело это столь ново, что нет возможности выводить сколько-нибудь основательные заключения о дальнейшем, да и вообще говорить о нём небезопасно".

Сольмс полагал, что сближению Екатерины II с Васильчиковым способствовали Никита Панин и князь Фёдор Сергеевич Барятинский (1743-1814), но достоверно известно, что "недовольные" братья Чернышёвы одобрили кандидатуру Васильчикова, предложенную Паниным. Недовольство же Чернышёвых было вызвано тем, что теперь усиливались позиции Панина в ущерб их собственным интересам.

Отвлечёмся немного в сторону и посмотрим, как происходило утверждение кандидатов в фавориты.

Александр Иванович Тургенев (1784-1845) в своём сочинении "Российский двор в XVIII веке" сообщает о предварительных испытаниях, которым подвергались кандидаты в фавориты, прежде чем их допускали до Императрицы:

"В царствование [Екатерины] Великой посылали обыкновенно к Анне Степановне на пробу избираемого в фавориты Её Величества. По осмотре предназначенного в высокий сан наложника Матушке-Государыне лейб-медиком Роджерсоном и по удостоверению представленного годным на службу относительно здоровья, препровождали завербованного к Анне Степановне Протасовой на трёхнощное испытание. Когда наречённый удовлетворял вполне требования Протасовой, она доносила Всемилостивейшей Государыне о благонадёжности испытанного, и тогда первое свидание было назначено по заведенному этикету двора или по уставу, высочайше для посвящения в сан наложника конфирмованному. Перекусихина Марья Саввишна и камердинер Захар Константинович были обязаны в тот день обедать вместе с избранным. В 10 часов вечера, когда императрица была уже в постели, Перекусихина вводила новобранца в опочивальню Благочестивейшей, одетого в китайский шлафрок, с книгою в руках и оставляла его для чтения в креслах подле ложа помазанницы. На другой день Перекусихина выводила из опочивальни посвященного и передавала его Захару Константиновичу, который вёл новопоставленного наложника в приготовленные для него чертоги. Здесь докладывал Захар уже раболепно фавориту, что Всемилостивейшая Государыня высочайше соизволила назначить его при высочайшей особе своей флигель-адъютантом, подносил ему мундир флигель-адъютантский, шляпу с бриллиантовым аграфом и 100 000 рублей карманных денег. До выхода ещё Государыни – зимою в Эрмитаж, а летом – в Царском Селе, в сад, прогуляться с новым флигель-адъютантом, которому она давала руку вести её, передняя зала у нового фаворита наполнялась первейшими государственными сановниками, вельможами, царедворцами, для принесения ему усерднейшего поздравления с получением высочайшей милости. Высокопреосвящённейший пастырь митрополит приезжал обыкновенно к фавориту на другой день посвящения его и благословлял его святою иконою!"

[Иван Самойлович Роджерсон (1741-1823). Мария Саввишна Перекусихина (1739-1824). Анна Степановна Протасова (1745-1826). Захар Константинович Зотов (1755-1802).]

Следует иметь в виду, что перед нами обобщённое описание, и мы не знаем, в какой степени всё это относится именно к Васильчикову. Возможно, он прошёл самое простейшее испытание.

После Протасовой наставником Васильчикова стал князь Ф.С. Барятинский, который был одним из сводников в этой дворцовой интриге.

Возвышение Васильчикова, впрочем, происходило вначале не слишком официально, так что даже Иван Григорьевич Орлов ничего не подозревал до тех пор, пока 2 сентября новый фаворит не был пожалован в камергеры. Столь стремительная карьера Васильчикова, наконец, открыла глаза всем.

Охрана у покоев нового фаворита была выставлена совсем не зря, так как Орлов, кем-то извещённый о происходящих переменах, уже бросил все свои официальные дела и летел в Петербург в обычной курьерской кибитке. Но где-то на полпути он встретил курьера от Императрицы с письмом, в котором она рекомендовала графу Орлову