Флавиан. Восхождение. Часть III - прот. Александр Торик

При­чем не про­сто какой-нибудь там окто­пус (греки назы­вают его «окто­под», а вообще-то это про­сто ось­ми­ног), а ОКТОПУС! То есть све­жий, неж­ный от дли­тель­ного отби­ва­ния, слегка под­ру­мя­нен­ный на гриле (или раз­мо­рен­ный в вин­ном соусе, или чуть обжа­рен­ный в олив­ко­вом масле на ско­во­роде), соч­ный, мягко под­да­ю­щийся сто­ло­вому ножу, сбрыз­ну­тый лимо­ном, словно кри­ча­щий каж­дой своей при­со­соч­кой: «Съешь же меня наконец!»

О да-а‑а! Только утон­чен­ные поэ­ти­че­ские натуры спо­собны оце­нить всю кра­соту зву­ча­ния этого слова — «ОКТОПУС»!

— Леша! Тебя явно ожи­дают про­блемы на мытар­стве чре­во­уго­дия, — выслу­шав мои вдох­но­вен­ные изли­я­ния, под­вел итог Флавиан.

— Гру­бый вы, батюшка, при­зем­лен­ный и эсте­ти­че­ски не раз­ви­тый! — пари­ро­вал я, раз­ре­зая на тарелке оче­ред­ную щупальцу сво­его окто­пуса-ось­ми­нога. Обмак­нул в соус, ста­ра­ясь заце­пить побольше пря­ных трав. — Не спо­собны вы познать «выс­шую духов­ную» радость от обще­ния с этим вос­хи­ти­тель­ным оби­та­те­лем мор­ских глубин!

Раз­го­вор этот шел на откры­той веранде таверны «Кри­ти­кос» в пере­ва­лоч­ном пункте всех отправ­ля­ю­щихся на Свя­тую гору Афон палом­ни­ков — городке Ура­но­по­лисе. Отвык­нув за годы в Покров­ском от неко­гда люби­мых мною мос­ков­ских ресто­ра­нов, рас­счи­тан­ных на совсем не бед­ную пуб­лику, я был при­ятно удив­лен «Кри­ти­ко­сом» — неболь­шим, чистым, свет­лым и опрят­ным ресто­ран­чи­ком с доб­ро­же­ла­тель­ной обслу­гой. Здесь за вполне при­ем­ле­мые для палом­ника деньги ока­за­лось воз­мож­ным очень достойно потра­пез­ни­чать. А как там гото­вят ОКТОПУСА!

— И вообще! Апо­стол Павел пишет: «…кто не ест, не осуж­дай того, кто ест…» и еще: «…Кто ест, для Гос­пода ест, ибо бла­го­да­рит Бога»! — блес­нул я сво­ими позна­ни­ями в Свя­щен­ном Писании.

— Аминь! — кив­нул Фла­виан. — Там же, кстати, ска­зано: «ста­рай­тесь не о пище тлен­ной, но о пище, пре­бы­ва­ю­щей в жизнь веч­ную, кото­рую даст вам Сын Человеческий»!

— Все! Батюшка! Сда­юсь! Ты меня, как все­гда, «зава­лил»!

— И еще ска­зано: «.. Дар­ствие Божие не пища и питие, но пра­вед­ность и мир и радость во Свя­том Духе». А также: «Пища не при­бли­жает нас к Богу: ибо, едим ли мы, ничего не при­об­ре­таем; не едим ли, ничего не теряем». И еще: «Пища для чрева, и чрево для пищи; но Бог уни­что­жит и то и другое».

— Добил, добил, отец Фла­виан! — Я всем своим видом выра­зил глу­бо­чай­шее сми­ре­ние. — Ну хоть остатки-то доесть можно?

— Кушай, Леша, кушай! При­ят­ного тебе аппе­тита! — Фла­виан обмак­нул солид­ный кусок щупальца сво­его окто­пуса в соус и поло­жил его в рот.

И вот так всегда!

Почти два года про­шло после пер­вого посе­ще­ния нами Свя­той горы. Сколько воды утекло, сколько всего про­изо­шло за это время!

Во-пер­вых, на нынеш­нюю Пасху вла­дыка М‑й посвя­тил отца Фла­ви­ана во игу­мена, пошу­тив при этом: «Что ли, на мона­стырь тебя какой-нибудь насто­я­те­лем поста­вить, отец игу­мен?» Заме­тив испуг в гла­зах ново­ис­пе­чен­ного игу­мена, рас­сме­ялся: «Да ладно уж, не бойся! Сиди в своем нена­гляд­ном Покров­ском, у тебя там и так уже свой “мона­стырь”!»

Вла­дыка имел в виду посе­лив­шу­юся в новом при­ход­ском доме «келей­ни­цей» к сильно сдав­шей матери Сера­фиме ино­киню Клав­дию. Да, да, да! Вы пра­вильно дога­да­лись! Наша дра­го­цен­ная Клав­дия Ива­новна выдала Катюшу замуж за лет­чика Игоря, уез­жав­шего к новому месту службы, оста­вила мир и посе­ли­лась в нашей «оби­тели».

Вла­дыка М‑й сам постриг в ино­че­ство ее и послуш­ницу Галину, ушед­шую из извест­ного мона­стыря в сосед­ней епар­хии, насквозь пора­жен­ного борь­бой с ИНН, пас­пор­тами, штрих-кодами, мобиль­ными теле­фо­нами, про­па­ган­дой «свя­то­сти» царя Ивана Гроз­ного и про­чими стан­дарт­ными атри­бу­тами оте­че­ствен­ного «зелот­ства».

Пова­рив­шись в этом мона­стыре более полу­тора лет и до тош­ноты нахле­бав­шись всей пол­ноты «хри­сти­ан­ской любви рев­ни­те­лей бла­го­че­стия», она в заклю­че­ние поси­дела две недели на хлебе и воде в мона­стыр­ском БУРе (в ста­лин­ском ГУЛАГе «БУР» — барак уси­лен­ного режима) за отказ впа­ри­вать мно­го­чис­лен­ным палом­ни­кам какие-то уж совсем непо­треб­ные бро­шюрки про свя­щен­но­на­ча­лие РПЦ.

Отказ был истол­ко­ван руко­вод­ством мона­стыря как непо­слу­ша­ние «стар­че­скому бла­го­сло­ве­нию». «Отмо­тав срок» и «отки­нув­шись», Галина вышла за мона­стыр­ские ворота в одном дра­ном под­ряс­нике и такой же дра­ной вяза­ной кофте с выкра­ден­ным из мона­стыр­ской кан­це­ля­рии соб­ствен­ным пас­пор­том в кармане.

Пер­вая же попутка, кото­рую она оста­но­вила и попро­сила отвезти куда Богу угодно, пре­ду­пре­див, что денег у нее нет, ока­за­лась маши­ной архи­тек­тора Нико­лая Тимо­фе­е­вича Бабуш­кина, при­хо­жа­нина и близ­кого друга отца Фла­ви­ана. Дав очу­мев­шей от «пост­ной епи­ти­мии’» послуш­нице вдо­воль про­ры­даться на зад­нем сиде­нье сво­его ста­рень­кого «вольво», сер­до­боль­ный Нико­лай Тимо­фе­е­вич накор­мил ее бутер­бро­дами с сыром, напоил креп­ким кофе из тер­моса и, через пару часов небыст­рой езды, вру­чил бег­лянку в креп­кие руки отца Флавиана.

Галину отмыли в Семе­но­вой бане, пере­одели в новый под­ряс­ник ино­кини Клав­дии (срочно ушив его впо­ло­вину) и посе­лили в новом при­ход­ском доме в келье рядом с кельей матери Сера­фимы, пред­ло­жив пожить здесь сколько ей взду­ма­ется до того момента, как она опре­де­лится со своим будущим.

Галина пару недель отсы­па­лась и отъ­еда­лась, посе­щала все мона­ше­ские молит­вен­ные пра­вила и при­ход­ские бого­слу­же­ния, подолгу бесе­до­вала наедине с мате­рью Сера­фи­мой. После чего, пой­мав во дворе батюшку Фла­ви­ана, рух­нула перед ним на колени и заявила, что уйдет отсюда только мерт­вой в гробу. Фла­виан вздох­нул, пере­кре­стился со сло­вами: «Гос­поди, поми­луй мя немощ­ного!» — и бла­го­сло­вил ее оста­ваться. Так она и стала тре­тьей «насель­ни­цей» Фла­виа­но­вой обители.

— Теперь в нашей «каливе» есть игу­мен, мона­хиня, ино­киня и послуш­ница. Не хва­тает только схим­ника, — как-то странно глядя на меня, ска­зал Флавиан.

— Не сей­час, батюшка! Не сей­час! — замо­тал голо­вой я, сде­лав пора­жен­ное ужа­сом лицо. — Схим­ни­кам пять детей по уставу не поло­жены! Ты помо­лись, если надо, и будет тебе схимник!

Не знаю, молился ли о схим­нике отец Фла­виан, но тако­вой у нас вскоре появился! И какой! Прямо по самому луч­шему схим­ни­че­скому стан­дарту! Ста­рень­кий, седень­кий, худень­кий. Пра­вую ногу после тре­тьего инсульта под­во­ла­ки­вает, левая рука почти пара­ли­зо­вана, пра­вый глаз сияет непо­сред­ствен­ной дет­ской радо­стью, левый почти пол­но­стью закрыт гла­у­ко­мой. Быв­ший мит­ро­фор­ный про­то­и­е­рей, быв­ший насто­я­тель Николь­ского храма из М‑ского благочиния.